Я вызвал Бурруса, центуриона, которому была доверена проверка. Тот сообщил, что перебил голени двум разбойникам, поскольку они были еще живы и бранились, но не тронул Иисуса, ибо он уже умер.
– Почему ты в этом уверен?
– Ему в сердце вонзили копье, а он даже не шелохнулся.
– Если бы он был без сознания, он тоже бы не шелохнулся.
– Конечно, но в него же воткнули копье. Даже если бы он еще не был мертв, это бы его убило.
Серторий, как и я, был скептиком. Не любой удар смертелен, мы слишком часто воевали, чтобы знать это.
Тогда я вызвал солдата, нанесшего удар, крохотного галла, приземистого, широкоплечего и густобрового.
– Можешь точно показать, как ударил?
Солдат схватил копье, приблизился к восковой кукле и нанес удар в грудь. Воск оказывал сопротивление, и лезвие копья скользило, но солдат, захваченный игрой, нажал сильнее.
Он с удовлетворением вздохнул.
– Сейчас вошло легче. Но, в общем, было так. Я ударил в сердце.
Я повернулся к врачу:
– Что ты думаешь?
– Я думаю, сердце с другой стороны.
Мы оба расхохотались. И с каждым раскатом хохота улетали страдания прежних дней. Чем больше мы смеялись, тем свободнее я дышал.
Галл насупился и сжал кулаки, его лицо стало еще упрямее, а лоб сузился до обезьяньего.
– Я все же могу отличить мертвеца от живого!
– Ах так? – с презрением процедил врач. – А как ты отличаешь? Даже я ошибаюсь, если не провожу досконального обследования.
– Уверяю тебя, я сильно нажал на копье. Оно вошло глубоко в тело. А доказательство в том, что из него полилась жидкость. Прямо забила фонтаном.
– Фонтаном? – повторил врач. – Но ведь из трупа как раз и не брызжет кровь. Она из него может сочиться, густая, коричневатая. Она едва течет. Но не брызжет! Теперь мы можем быть уверенными в том, что распятый не умер, когда вы хотели удостовериться в его кончине.
– Мой удар прикончил его!
– Удара копья недостаточно. Расскажи лучше, каким было тело, когда ты снимал его. Горячим? Теплым? Холодным? Еще гибким или уже окоченевшим? Расскажи нам обо всем.
Галл побагровел. И уткнулся глазами в пол. Я перехватил эстафету у врача и приказал немедленно отвечать.
– Ну что ж… то есть… Нам было трудно судить, потому что мы в это время снимали двух других…
– Как! Разве Иисуса с креста снимали не наши люди?
– Наши снимали тех, кто висел по бокам. У них не было семьи, никого. А снимать назареянина… там было полно народа, многие хотели этим заняться… В том числе и тот господин, что приходил к тебе…
– Иосиф из Аримафеи!
– Да, а поскольку мы спешили…
Не знаю, что тебе сказать, дорогой мой брат, был ли я больше разъярен или испытал облегчение. Я разыграл гнев и посадил этих людей под арест; прокуратор должен наказывать за любое упущение при исполнении приказа. Но мне лучше потерять авторитет, чем разум; я испытал невиданное облегчение оттого, что все разъяснилось. Кстати, остальные посаженные в тюрьму солдаты подтвердили, что даже не дотронулись до тела назареянина, а один из них, бахвалясь своей ловкостью, заявил мне напоследок:
– Мы сняли с креста двоих, а евреи еле успели снять одного. Сразу было видно, что у них нет навыков. Они трижды пытались извлечь большой гвоздь из ноги. Мы привычны к мертвечине и не церемонимся. А они обращались с ним так, словно он мог еще что-то чувствовать.
В тот вечер я понял, что на земле Палестины у меня есть враг, враг, о котором я не подозревал, который манипулирует Каиафой, мною, синедрионом, учениками Иисуса и, быть может, самим Иисусом. Речь идет об Иосифе из Аримафеи. Он предвидит, предугадывает, путает следы и пользуется законом и календарем, чтобы обмануть нас. Зная, что три пасхальных дня не позволяют оставлять распятого на кресте, он с самого начала решил использовать этот козырь: Иисус, арестованный в ночь перед началом праздника, отданный под суд, осужденный на следующий же день, не имел бы времени умереть на кресте! На пути к месту казни крест нес сообщник, чтобы сохранить осужденному силы и тайком сообщить о плане. Через пять часов Иисус притворяется мертвым, и Иосиф бежит ко мне во дворец, чтобы доложить о его смерти, а потом, ссылаясь на еврейские обычаи, просит меня казнить двух остальных, чтобы похоронить все три трупа. И вместе с сообщниками освобождает Иисуса, с предосторожностями переносит его в приготовленную могилу, накачивает стражу Каиафы снотворным, а ночью забирает раненого. Он дает ему три дня на выздоровление, пряча среди слуг. Потом начинает его показывать, всегда на короткое время, всегда крайне осторожно, ибо раненый еще слаб.
Иосиф боится смерти назареянина. В эти дни он умножает количество встреч, потом, чтобы опустить покров тайны, решает удалить его, скрыв в Галилее. Если назареянин очень плох и умрет, Иосиф распространит слух, что Иисус явится народу в последний раз перед тем, как вознестись в царство Отца Своего.
