- Помилуйте! - воскликнул голова, - совсем не берет.
- Этому я уже ни за что не поверю.
- Нет, действительно, не берет.
- А как же, какими средствами он живет?
- Живет на жалованье.
- Вздор ты мне рассказываешь, такого человека во всей России нет.
- Точно нет, но у нас такой объявился.
- А сколько ему жалованье положили?
- В месяц десять рублей.
- В месяц? Десять рублей? Да за это овцу прокормить нельзя!
- Действительно, мудренно прожить, только он живет.
- Отчего же всем нельзя, а он живет?
- Библии начитался.
- Хорошо, Библии начитался. А что же он ест?
- Хлеб ест, воду. Во всех делах господин Лозович - удивительный человек.
- И вообще, выходит действительно, что этот человек во всем удивительный, - воскликнул губернатор и велел вызвать к себе Лозовича.
Петр Петрович незамедлительно явился в комнату и встал у дверей, как полагается по подчинению.
- Откуда вы родом? - спросил губернатор.
- Здесь, на нижней улице родился.
- Где воспитывались?
- Не имел воспитания, у бабушки рос.
- Учился где-нибудь?
- У дьячка.
- Исповедания какого?
- Христианин.
- У вас очень странные поступки...
- Не замечал. Всякому то кажется странным, что самому несвойственно. Губернатор строго взглянул на Лозовича и уже резче спросил:
- Держитесь ли вы какой-либо секты?
- Здесь нет секты, я в собор хожу.
- Исповедуетесь Богу?
- При протопопе каюсь.
- Семья у вас есть?
- Есть, жена и сын.
- Жалованье мало получаете?
Редко смеявшийся, Лозович улыбнулся:
- Верно, - сказал он, - в месяц десять рублей, А не знаю, как это, много или мало.
- Это немного.
- Доложите государю, что для лукавого раба это мало.
- А для верного?
- Достаточно.
- Вы говорите, что никакими статьями не пользуетесь. Скажите по совести, может ли это быть так?
- А отчего же не может быть?
- Очень малые средства.
- Если иметь великое обуздание, то и с малыми средствами обойтись можно.
- А почему вы не проситесь на другую должность?
- А кто эту занимать будет?
- Кто-нибудь другой.
- Разве он лучше меня справится?
Теперь улыбнулся губернатор. Квартальный совсем заинтересовал его не чуждую теплоты душу. Он пригласил его сесть. Когда тот сел, губернатор сказал:
- Могу ли я вас уверить, что вы можете говорить со мной совсем откровенно?
- Ложь заведомо запрещается. Я лгать не стану.
- Хорошо. Вы уважаете власть?
- Не уважаю. За что? Ленивы, алчны и пред престолом криводушны.
- Да, вы откровенны, благодарю. А как вы судите о податях? Следует ли облагать народ податями?
- Надо наложить и еще прибавить за всякую вещь роскошную, чтобы богатый платил казне за бедного.
- Гм-м. Вы откуда это учение черпаете?
- Из Священного Писания и своей совести.
- Не руководят ли вами иные источники нового времени?
- Все другие источники полны своемудрия, а я говорю то, что говорит Библия.
- Теперь скажите мне последнее: как вы не боитесь говорить то, что я слышу от вас?
- Что пишу - про себя пишу, а что говорю - то Библия говорит.
- Ведь я мог с вами обойтись совсем не так, как обхожусь.
Петр Петрович посмотрел на губернатора с сожалением и ответил:
- А какое зло можно сделать тому, кто на десять рублей в месяц умеет прожить с семьей?
- Я мог велеть вас арестовать.
- В остроге сытнее едят...
- Вас могли сослать за дерзость.
- Куда меня можно сослать, где бы мне было хуже и где Бог мой оставил бы меня?
Надменная шея склонилась, и рука губернатора потянулась к Лозовичу:
- Характер ваш почтенный, - сказал он и разрешил ему выйти.
Петр Петрович спешил домой, ведь там его ждал гость, в котором он при первом взгляде почувствовал незаурядного человека. Сам он был такой и таких уважал. Дома уже был готов ужин. На скудный стол Ваня выложил из сумки все, что у него было. И он стал лучше, богаче, чем обычно, и все были довольны.
После ужина Петр Петрович коротко рассказал о своей встрече с губернатором, скромно утаив свою смелость в разговоре с ним. А Иван поведал о своей жизни, о своей судьбе.
- И вот идет зима, - сказал он, - и так хотелось бы остановиться в Лохвицах и зиму поработать здесь за сапожным верстаком. У меня в сумке есть необходимый инструмент и даже материал.
- А зачем ему искать, где остановиться? - отозвалась жена квартального, - вот у нас комната за кухней. Она хоть и маленькая, но в ней светло, да и тепло от печки.
- Вот хорошо! - воскликнул сын Петя, придвигаясь к уже полюбившемуся ему Онищенко. - Я буду учиться сапожничать. Я давно хочу помогать папе хоть чем-нибудь. А это же ботинки шить!
- Видно, такова воля Бога о нас, - проникновенно сказал отец. - И верно, Петя, тебе скоро уже пойдет шестнадцатый. Кончишь гимназию, а учить тебя дальше нет средств. Надо обучаться какому-нибудь ремеслу. А сапожное ремесло хорошее. Всегда есть работа и всегда около тебя заказчики. И тебе слово доброе принесут, и ты сможешь сказать.
После ужина и допоздна шел разговор об истине, о Евангелии. Онищенко больше молчал, дав свободу Петру Петровичу излить себя. И старик в этот вечер был прекрасен. Радовало Ивана, что у Петра Петровича было такое влечение к нравственной стороне Евангелия: как верно жить, как поступать, в чем познавать волю Божью.
