- Любил я, Миша, работать с тобой и за верстаком, и за чтением Евангелия. И, наверное, любил бы и теперь это делать. Особенно в труде благовестия, - говорил Иван, взяв Михаила за руку и не спеша идя по улице. - Скоро повсеместно будут проводиться крещения, может быть, и в этом месяце. Повсюду негласно готовятся к этому дню... Думаю, что и ты, Миша, должен принять крещение.
Михаил мягко, но решительно высвободил руку из руки Ивана и вяло сказал:
- Рано мне еще. Не созрел я настолько, чтобы идти этим путем. Я приму, но не теперь еще...
Иван не услышал искренности в тоне и словах Ратушного. Или то гордыня, или он считает всех недостойными совершать крещение? А может быть, и это скорее всего так, Михаил не полностью еще порвал с православием. Может, считает, что и иконы еще нужны. И Онищенко вспомнил свою беседу со священником в Ряснополье. Не от матери, от других слыхал, что у Ратушных собираются в магазин люди из принадлежащих православию, и он читает им Евангелие и разъясняет. Это что-то среднее между православием и евангелизмом. И Ратушный там главенствует, читает им при горящей у образа лампадке.
Весь вечер ходили Онищенко и Ратушный по улицам села. Ни один из них не приглашал другого к себе в дом. Иван наступал, Михаил защищался, оставаясь при своем мнении, но явно не высказывая его. Разошлись они в полночь мирно, но каждый понимал, что пути у них к одной и той же идее - разные. Больше они не встречались.
Приблизилось торжество освящения царины в поле, которое устраивалось православной церковью. К этому дню по общинам евангелистов все было готово. Как и было условлено на совещании в Ряснополье, крещаемых распределили по десяти общинам к десяти селам, куда вошли и остальные малые села и хутора. К общине села Основы причислили двадцать крещаемых из шести хуторов и маленьких селений. Иван определил себе троих помощников, одним из которых был отец Федор. Крещение в других селах возглавили Герасим Балабан, Георгий Литвинов и другие достаточно подготовленные братья, принявшие крещение раньше.
За неделю до крещения провели испытание крещаемых, как должен соответствовать жизни в вере испытуемый человек. Когда испытуемый колебался в ответе на вопрос, как он понимает оставляемое православное исповедание веры, Онищенко не ставил это ему в вину. Переход в другую веру сложен, сокровенен, и его одним словом не выразишь. Иван понимал, что само решение креститься уже много говорит о человеке, о его бесстрашном намерении,
Царину святили на вознесение в четверг, и накануне, в среду к вечеру, по дорогам, ведущим к Основе, ехало много бричек, дрожек и колясок. Ехали с хуторов и дальних сел. Между ними также празднично одетые ходили и евангелисты, крещаемые и близкие им люди. Ночевали по домам приехавшие православные, ночевали и приехавшие евангелисты. Когда дело делается тайком, ночью, с оглядкой оно томит и давит душу. Дело, производимое днем, при всех, светло и вызывает радость души. Ехала подвода с православными. Куда? - Царину святить! И ехала подвода с евангелистами. И думалось, все едут святить царину.
Рано утром двинулись подводы с хуторов и сел на поля - царину святить. Также выехали и подводы с евангелистами. На царину ехали власти, духовенство, которые даже и подумать не могли, что рядом с ними едут люди совершенно с другой целью и мыслями: вот та двуколка свернет вниз, к ставку, и остановится между трех развесистых верб. Также проехали и Иван Онищенко с отцом, так проехали и еще шесть подвод с крещаемыми и с сопровождающими их. Лошадей выпрягли, стреножили и пустили пастись на сочное низовье у пруда. А люди, около сорока человек, собрались под вербами, и совершалось крещение по вере, крещение обещания Богу доброй совести. Ни в пруду, ни около пруда, ни в домах, расположенных у озера, никого не было. Все: дети и взрослые - уехали и ушли далеко в поле, где до вечера будет торжество с обедом, с пением, с крестами и хоругвиями.
Ярко светило солнце. Вода в ставке не была холодной, и Иван Онищенко, первый принявший крещение в этих местах, теперь впервые сам крестил своих братьев. Он вошел в воду и к нему не спеша подводили в белых одеяниях мужчин, юношей, женщин, девушек, и он, погружая их в воду, торжественно провозглашал: "Во имя Отца, Сына и Святого Духа".
Когда все двадцать человек крестились, вышли из воды, переоделись с помощью сопровождающих, все стали на молитву. Онищенко проникновенно, торжественно просил у Бога благословения на трудный путь следования за Христом, трудный, но единственно верный, дающий жизнь душе. И когда поднялись и стали петь уже входящий в среду евангелистов духовный гимн, к Ивану подошла пятнадцатилетняя девочка и сквозь слезы сказала:
- Дядя Ваня, я тоже хочу креститься! Я хочу служить Господу Иисусу Христу, крестите и меня.
У многих заблестели глаза. Кто-то откашлялся. Иван привлек девочку к себе, погладил по голове и ласково спросил:
- А как тебя зовут? Ты чья?
- Мой дядя Балабан по маме, а я Настя. И Онищенко сказал:
