Перед тем, как перейти от деяний, приписанных евангельскому Иисусу, к его «проповедям», мы рекомендуем читателю восстановить в своей памяти возможно точнее их дух и содержание и после этого попробовать представить себе, что именно эти-то проповеди, как они изложены в евангелиях, и преподносились когда-то отдельным группам и целым толпам сирийских мужиков. Прямо поразительно, как мало внимания обращали исследователи на эту сторону дела! Д-р Эдвин Гетч. единственный среди английских церковников, обнаруживший вдумчивое отношение к проблеме происхождения христианства, указывает, «что если Нагорная проповедь целиком принадлежит к идеологии сирийских крестьян, то никейский символ является детищем греческой философии». Насколько, однако, такое суждение действительно соответствует истине? Разве в духе и стиле Нагорной проповеди, действительно, больше крестьянского, чем в никейском символе? Что они резко отличаются друг от друга, не подлежит никакому сомнению. Но это объясняется тем, что Нагорная проповедь создана моралистами, а никейское «Верую» вышло из рук прагматических философов, которые старались скомбинировать воедино элементы древней и новой теософии[90]. Но разве Нагорная проповедь была доступнее разумению сирийских крестьян, чем никейский символ?
Что касается Нагорной проповеди, относительно которой Бауэр говорит, что она, наряду с притчами о царстве божьем, является наиболее подлинным и существенным элементом дошедшего до нас иисусова учения, то ею мы займемся ниже и покажем, что она никакой «проповедью» никогда не была и что гора, на которой она, якобы, произносилась, является «горой» древнего мифа о боге и горе. Тут же мне хочется заставить читателя задуматься над вопросом: неужели эта мозаика из ходячих нравственных заповедей и туманных изречений могла, действительно, быть проповедью, которая когда-то воодушевляла невежественных земледельцев Сирии и Палестины?
Гораздо правдоподобнее, что такая аудитория могла создать то наивное представление о грядущем тысячелетнем царстве, которое мы находим у Папия. Согласно этому представлению, «царство Христа» будет временем чудесного изобилия, когда виноградная лоза будет сгибаться под тяжестью бесчисленных плодов. Папий утверждает, что об этом тысячелетнем царстве он слыхал от «старейших», которые видели у Иоанна-апостола и от него слышали, что об этом грядущем царстве учил сам господь». Мы-то теперь знаем, однако, что даже представление Папия о тысячелетнем царстве позаимствовано из «Апокалипсиса Баруха», который в свою очередь является подражанием книге Еноха. Какое же тогда у нас основание признавать подлинными канонические проповеди Иисуса?
Конечно, известные заповеди из Нагорной проповеди больше доступны пониманию народа, чем многие мистические притчи синоптиков, не говоря уже о совершенно нелепых проповедях из 4-го евангелия. Но ведь у нас речь идет не только о Нагорной проповеди, но и о проповеди Иисуса в целом, тем более, что евангелия изображают дело так, как если бы все проповеди Иисуса были обращены к невежественным земледельцам и рыбакам. Ведь эти проповеди дали бы много очков вперед в смысле туманности, сбивчивости и высокопарности даже тем проповедям, которые ныне произносятся образованными и искусными проповедниками перед сравнительно просвещенными слушателями. Если сравнить современные проповеди с Нагорной, то, действительно, придется признать, что никто в мире не проповедовал так, как Иисус. Но разве это не является поводом для того, чтобы подвергнуть сомнению самую подлинность такой беспримерной, небывалой «проповеди». Разве можно себе представить, чтобы какой-нибудь миссионер вздумал ныне преподнести крестьянам, сирийским или другим, не знающим христианства, для того, чтобы обратить их в свою веру, евангельский текст в его нынешнем виде?
Тот же вопрос невольно приходит в голову, когда мы читаем у Матфея отрывок (XI, 25 — 30), начинающийся со слов: «В то время, продолжая речь, Иисус сказал: славлю тебя отче, господи неба и земли», и кончается словами: «Ибо иго мое благо, и бремя мое легко». Весь этот отрывок не имеет ни малейшего, хотя бы самого отдаленного, подобия с какой-нибудь реальной проповедью какого-нибудь учителя. Этот отрывок начинается с молитвы, которая вдруг ни с того ни с сего переходит в знаменитую заповедь. — Придите ко мне все трудящиеся и обремененные и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя...» В чем заключалось «иго», о каком успокоении говорил Иисус? Какое впечатление мог произвести такой призыв на слушателей? Ведь в тексте не приведено ни малейшего разъяснения того, какой же образ поведения разумеется Иисусом, как «иго». Как реальная историческая проповедь, этот отрывок просто непонятен. Лишь те, кто представляет себе Иисуса, как сверхъестественное существо, могут узреть в этом тексте некий смысл.
