— Отвороты и отсушки, — шипит Вика в ответ, — это вмешательство в разум. Одна промашка с моей стороны — и я могу задеть что-то еще. Оставить тебя без чего-то еще, кроме вот этих вот отдельно взятых чувств к тому, кто на них не отвечает. Не веди себя, как чертова Джульетта, Сашка, ты ее переросла уже и по возрасту, и, надеюсь, по мозгу.
Справляться придется как-нибудь иначе, получается, думает Саша горько, когда Вика от нее отворачивается, садясь на свое место, и подчеркнуто ее игнорирует. Только вот как? Она не знает — только крутит в голове всю ситуацию, ища все возможные выходы из нее. И от этого сложно отрешиться вечером, когда она стоит на поляне, в своем черном балахоне, с расплетенными волосами, зарываясь пальцами ног во влажную землю. Они стоят кругом — так, кругом, и опускаются на колени, стоит солнечному диску коснуться горизонта самым краем. Когда день сравнивается с ночью, начинается возрождение, начинается настоящая весна, говорят ведьмы — она чувствует, как под ее сложенными вместе ладонями вырастает из семечка, вытащенного ею из мешочка, росток, пускает корни и листья, и, наконец, расцветает.
Когда она ладони убирает от фиалки, что под ними выросла, и позволяет последнему солнечному лучу коснуться ее лепестков, она знает, что будет делать. Ждать и верить. Жить дальше, не позволяя собственным эмоциям затормозить ее.
И молчать дальше.
========== Глава 17 ==========
— Девушки обычно жалуются на то, что похудеть не могут, а ты все никак вес обратно не доберешь, — бурчит Ваня себе под нос. Саша на его кровати сидит, ноги поджав, думает — все ему кажется. Ерунду говорит. Ей кажется, у нее щеки круглее, чем были до того, как она худеть начала, не хватает еще в какое-нибудь платье с бахромой обрядиться, такие, говорят, каждый килограмм подчеркивают. Нет, вместо платья с бахромой у нее уже почти готовое алое, которое Ваня заканчивает прямо сейчас, после последней примерки — а завтра выпускной. Тетя Лена обещала, что они на всю официальную часть останутся, и она бы наверняка не нашла в себе силы ей отказать, даже если бы очень хотела. Зачем? Где-то внутри копошится мыслишка почти противная: это должны быть ее родители, не люди, которые ничем ей не обязаны и просто приняли ее в свой дом когда-то. Но ее родители даже не позвонили — прислали сообщение несколько дней подряд, поздравляя с окончанием школы, и, по словам тети Лены, перевели на их счет сумму большую, чем обычно: на подарок, мол. В глубине души даже не обида ворочается, так, обидка мелкая — она ее запихивает поглубже, как уже привыкла, и ерзает, устраиваясь поудобнее.
— Во-первых, тебе кажется, — заявляет она, — во-вторых, ты предвзят, потому что никак не можешь простить себя за то, что не обратил тогда внимания. Хватит уже, Вань. Отпусти ситуацию и расслабься.
— А в-третьих?
Она невольно смеется — подловил он ее — и, бросив попытки удобнее усесться, встает с его кровати и подходит к нему со спины. Финальные стежки кажутся ей чем-то еще более волшебным, чем ее магия.
— А в-третьих, — повторяет она за ним, тянет неспешно, будто издеваясь над ним, — тебе бы сейчас не отвлекаться на причины моего недостаточно большого, по твоему мнению, веса, а сосредоточиться на шитье, потому что там теть Лена шарлотку печет. Ты же хочешь чай с шарлоткой?
— А ты же хочешь, чтобы платье было красивым? — в тон ей отзывается Ваня. Она хмурится: что за вопросы у него? Как будто у него оно будет иным. Как будто он может сделать иначе. Дети верят в сказки, она верит в него, без вариантов. — Если да, тогда я буду бухтеть, сколько захочу.
— Значит, не будешь больше, — Саша хмыкает смешливо, его шею обвивает руками, сзади обняв, виском к виску ненадолго жмется. — Потому что я буду грустить, если ты будешь на меня бухтеть. Ты же не хочешь, чтобы я грустила?
Она смеется снова, отстраняясь резко, из комнаты почти выбегает — вслед ей летит ванино «зараза ты, Сашка!», но смех и в его голосе слышен, так что она не переживает — и останавливается, лишь забежав в свою комнату и плотно затворив за собой дверь. Щеки запоздало краснеют ответом на собственную смелость. Думается, не будь она в какой-то странной почти эйфории от предвкушения завтрашнего дня, черта с два она бы так сделала. Объятья у них, конечно, постоянно, но впервые она так вторгается в его личное пространство. Ей это самой странно.
