В итоге, к концу второй ночи наблюдения я мог с уверенностью утверждать, что звезда, которая наведывалась ко мне, прибыла из Глевина[1] или другого крупного города Хейзерра. И, вероятнее всего, не уведомила посла о своем появлении в Лайвене. Не могу сказать, что я обрадовался. Скорее, запутался еще больше. Ибо понимал, что допрос какого-нибудь сотрудника посольства, скорее всего, не даст ничего, кроме дополнительных проблем. Поэтому, поколебавшись, отказался от этой мысли и поплелся домой. Из-за тягостных раздумий как-то позабыв про то, что там пусто, а за Майрой надо идти на постоялый двор.
Вспомнил я об этом только тогда, когда забрался во двор особняка Витзеров и не учуял запаха взвара. Сначала разозлился на свою глупость, потом решил, что раз все равно нахожусь у дома, то можно обойти его вокруг и поискать следы очередных гостей. И ведь нашел! Целых две цепочки!
Прокравшись по ним до своего забора, удивился крайне неудачному выбору места для его преодоления, последовал примеру лучей очередной боевой звезды, но в стороне, и вскоре понял, что никакие это не лучи — либо парочка начинающих воров, либо двое беглых слуг.
Разбирательство с тем, кто прятался в каретном сарае, решил оставить на потом, поэтому проник в дом через окно, разбитое вторым «гостем», и, ощутив запах немытого тела, крови и пота, рванул в сторону малой трапезной, в которой поскрипывали половицы.
Когда я возник в дверном проеме, «гость» как раз садился. Но не на обтянутое не самой дешевой тканью кресло, а на деревянный подлокотник. Лица и фигуры я не разглядел, так как он был в дорожном плаще с капюшоном. Зато оценил неуверенность движений, вызванную либо ранением, либо болезнью, соответствующий запах и совсем не внушающий уважение рост.
Доставать меч не стал — прислонился плечом к косяку и негромко поинтересовался:
— Кто ты такой и что тебе надо в моем доме?
Гость дернулся, как от удара, далеко не сразу сообразил, что не один, и тупо переспросил:
— В вашем?
— Да, в моем!
Гость, вернее, гостья — если судить по тоненькому голоску — растерянно спросила:
— А разве он принадлежит не Гаттору ар Эвис?
— Отец погиб. Три с половиной года назад. А я его наследник…
Она потеряла сознание после первых двух слов. Нет, не изобразила его потерю, а грохнулась на пол, чуть не разбив себе голову об угол стола! Тем не менее, ее пульс я проверял с ножом в руке. Присев так, чтобы меня было неудобно бить. И лишь будучи твердо уверенным в том, что это не игра и не способ подобраться на расстоянии удара, откинул с лица женщины капюшон.
«Слишком много хейзеррцев на одного меня!» — мрачно подумал я, увидев грязные и нечесаные огненно-рыжие патлы. Потом обратил внимание на впалые щеки, воспаленные глаза и сухие, обложенные губы, и рванул за нюхательной солью, ибо хорошей пощечиной мог привести в сознание лишь незваного гостя-мужчину. А к женщинам привык относиться крайне предупредительно.
Соль не понадобилась — пока я бегал в комнату к Майре и обратно, хейзеррка пришла в себя. И заговорила, еще не успев открыть глаза:
— Гаттор не мог погибнуть просто так! Он был быстр, как молния, и мечом в руке не сражался, а жил…
Я угрюмо пожал плечами:
— Его отравили.
Женщина закрыла глаза, поиграла желваками, сгорбила спину и словно умерла: слезы скатывались по ее щекам одна за другой и оставляли на серой, обветренной коже грязные потеки. А исцарапанные и измазанные непонятно чем пальцы правой руки мелко-мелко тряслись.
— Вы его знали? — услышал я собственный голос словно со стороны. И почувствовал, что готов провалиться сквозь землю, увидев, насколько сильную реакцию вызвал в ней обычный, в общем-то, вопрос. Она… словно заледенела, по ее щекам мгновенно перестали течь слезы, а глаза затянула пелена безумия!
— Я? Да… знала… — через вечность заговорила она, почти не шевеля губами и делая огромные паузы между словами. — Очень давно… Очень…
Еще через вечность ее правая рука с огромным трудом поднялась к вороту потертого дорожного платья и кое-как выпростала из-под него тоненький кожаный шнурок с болтающимся на нем кольцом Души. Причем не обычным, по серебряку штука, а с нашим родовым! С гербом, именами, выписанными красивой вязью, и символом клятвы, данной Пресветлой!
Признаюсь, я растерялся. То есть, сначала какое-то время смотрел на это кольцо, как на ядовитую змею, готовящуюся ужалить, так как в своих мечтах был готов принять меньшицей[2] разве что Шеллу. И почувствовав, что пауза слишком затянулась, озвучил то, что должен был сказать сразу же, как увидел этот Дар:
— Душа к душе, кровь к крови, жизнь к жизни! Могу я узнать ваше имя, аресса?
Она настолько удивилась тому, что я ограничился лишь формальным приемом в род, но не заявил на нее свое право, что на какое-то время вернулась из прошлого в настоящее и уставилась на меня широко открытыми глазами:
— Вы что-то сказали?
Я повторил. Слово в слово. И клятву, и свой вопрос.
— Зачем вам это, арр? — с болью во взгляде спросила она.
