Поэтому можно усомниться в том, поддерживают ли эти факты мнение Рингроуз, что евнухи составляли в Византии третий пол. Однако это не означает также, что евнухи третий пол в Византии не составляли. Мнение, что евнухи были третьим типом людей, высказывалось в позднеантичный период, и ясно, что и византийцы могли воспринимать их таким же образом. Пример этому можно найти, например, в законе Льва VI, запрещающем евнухам вступать в брак: он относится к евнухам как к некоему странному роду (ξένον τι γένος)[932]. Действительно, учитывая особую природу евнухов, было бы удивительно, если бы византийцы не рассматривали их в таком свете. Параллель между евнухами и ангелами усиливает ощущение того, что их считали кем-то другим. Тот факт, что евнухи в других обществах, как можно видеть, образуют третью гендерную группу, например хиджры, усиливает ощущение того, что этот вывод вполне естествен[933]. Однако сама Рингроуз указывает на более сложное положение дел: хотя она утверждает, что евнухов в Византии можно рассматривать как третий пол, те евнухи, которых она имеет в виду, на самом деле представляют собой отдельную группу – придворных евнухов. Как же тогда быть с другими евнухами в византийском обществе? Какой пол представляют евнухи другого статуса? Особенно те, кто занимал церковные посты, – клирики и монахи. Рингроуз допускает возможность, что в византийском обществе действительно существовало более трех полов, то есть что существовало множество гендерных идентичностей. Хотя она и не развивает это соображение, оно требует изучения, прежде чем можно будет говорить о гендерном статусе евнухов в Византии. В то же время можно предположить, что, как и в случае сосуществования положительных и отрицательных взглядов на евнухов, гендерная классификация евнухов могла меняться в зависимости от желаний автора: для этого существовал целый ряд возможностей, как было показано в настоящей книге. Помимо того, что евнухов признавали иными, их можно было считать также мужчинами или женщинами.
До сих пор настоящая глава была посвящена тому, как евнухи воспринимались неевнухами. Естественно, однако, задаться вопросом: а что сами евнухи думали о себе? И здесь мы сталкиваемся с той общей проблемой, о которой говорилось в настоящей книге выше, – отсутствием голосов самих евнухов[934]. Исключения были в Новое время, – например, мемуары кастрата Балатри и опубликованные электронные письма хиджры Моны Ахмеда[935]. Несмотря на редкость таких голосов, из современных примеров становится ясно, что евнухи могут быть озабочены своей самоидентификацией. Нанда отмечает стремление некоторых хиджр рассказать о себе, а Энгельстейн говорит об интересе русских скопцов к этому вопросу, о чем свидетельствует, например, их желание запечатлеть самих себя на фотографиях. Хиджры и русские скопцы – весьма самобытные группы, и, возможно, они не типичны для евнухов в целом, но тут уместно спросить, дают ли нам византийские евнухи какие-либо примеры саморепрезентации.
Письменных источников нет: насколько известно, ни один из известных нам византийских писателей не был евнухом. Пресловутое возможное исключение – Симеон Новый Богослов, но если он и был евнухом, то, похоже, не делал этого очевидным[936]. Евнухи были субъектами литературных текстов, а не их создателями.
