Правила жизни людей, когда они занимались своей разнообразной деятельностью, не были похожи на жизнь человеческой группы. В сгущающейся темноте они собирались вместе для защиты, но в действительности не существовало никакой объединяющей их силы. Огня не было, также не было очага — никакого центра группы. Они выглядели людьми, но их ум не был похож на человеческий.
Так же, как и во времена Капо, их мышление было жёстко разделённым. Главной целью сознания по-прежнему было помочь людям понять, что было друг у друга на уме: они были по-настоящему уверены в собственных мыслях в человеческом понимании этого слова, исключительно контактируя друг с другом. Границы понимания были гораздо уже, чем в человеческом уме: вне сознания, во мраке, находилось многое из того, чем они занимались, по сути, не задумываясь об этом. Даже изготавливая орудия труда или разыскивая пищу, они работали молча; их руки работали импульсивно, находясь под контролем сознания не больше, чем лапы льва или волка. В такие моменты их понимание работало быстро, стремительно. Они делали инструменты так же подсознательно, как люди ходят или дышат.
Тем не менее, звучал ли он по-человечески, или же нет, но мягкий шелест языка журчал над группой. Это был разговор между матерями и детьми, между ухаживающими друг за другом людьми, между мужчинами и женщинами в парах. Информации передавалось немного: значительная часть разговора была лишь немногим больше, чем вздохами удовольствия, словно кошачье мурлыканье.
Но их слова
Люди должны были учиться общаться при помощи приспособлений, служивших для выполнения других задач — рта, предназначенного для еды, и ушей, предназначенных для улавливания звуков опасности — которые теперь были наскоро переделаны для нового использования. Им очень помогло хождение на двух ногах: изменения в расположении их гортани и смена характера дыхания улучшили качество звуков, которые они могли издавать. Но, чтобы приносить пользу, звуки должны распознаваться быстро и однозначно. А способы, которыми гоминиды могли добиться этого, ограничивались природой приспособлений, которыми они должны были пользоваться. Люди слушали друг друга, имитировали и раз за разом использовали полезные звуки, а в это время, под воздействием потребностей в общении и анатомических ограничений складывались фонемы — звуковое содержание слов, основа всего языка.
Но пока ещё не существовало ничего похожего на грамматику: никаких предложений, и, конечно же, никаких рассказов, никаких историй. И в данный момент главной целью речи вовсе не была передача информации. Никто не говорил об инструментах, об охоте или о приготовлении пищи. Язык был социальным явлением: он использовался для приказов и просьб, для простого выражения радости или боли. И он использовался для ухода: язык, даже не слишком наполненный содержанием, был более эффективным способом установления и укрепления отношений, нежели вытаскивание клещей из лобковых волос. Благодаря ему можно было «обыскивать» сразу несколько человек.
В действительности, многому в эволюции языка способствовали матери и их дети. На данный момент разговор предков Демосфена, Линкольна и Черчилля был не содержательнее маминого сюсюканья.
А дети вообще не разговаривали.
Ум взрослых был примерно равен по сложности уму пятилетнего ребёнка. Их дети не были способны к речи — они умели не больше, чем лопотать, как шимпанзе — пока не достигали юности. Прошло всего лишь год или два с тех пор, как слова взрослых приобрели хоть какой-то смысл для Дальней, а Негодник в возрасте семи лет вообще не мог бы говорить. Дети были похожи на обезьян, родившихся у родителей-людей.
Когда свет померк, группа стала отходить ко сну.
Дальняя приткнулась к ногам своей матери. Завершающийся день стал просто всего лишь одним в долгой череде, которая тянулась в глубины времени к началу её жизни, к тем дням, которые вспоминались смутно и были едва связаны друг с другом. В темноте она представляла себе, как бежала в ослепительном свете дня, всё бежала и бежала.
Она не могла знать, что это был последний раз, когда она засыпала рядом со своей матерью.
Миллион лет назад движение тектонических плит, медленное, но непрекращающееся, заставило столкнуться Северную и Южную Америки, и образовался Панамский перешеек.
Сам по себе это выглядело небольшим событием: Панама была лишь незначительным клочком суши. Но, как и в случае с Чиксулубом, эта область вновь стала эпицентром всемирной катастрофы.
Из-за Панамы старые экваториальные течения между Америками — последний след райского течения Тетиса — прервались. Теперь единственными течениями в Атлантике были мощные межполярные течения, огромные конвейеры холодной воды. Глобальное похолодание решительно усилилось. Отдельные ледяные поля, покрывающие северный океан, слились, и ледники потянулись по северным материкам, словно когтистые лапы.
