Эволюция полностью

Она совсем не была дурой. Она знала, что Молчаливый не был жив в каком-то простом физическом смысле. Но он не был мёртв. Он жил своей жизнью другим, более неуловимым и неосязаемым образом. Возможно, он был в животных, поедавших пищу, которое она готовила для него. Возможно, он был в подстилке, которая была такой мягкой, когда она спала. Возможно, он существовал в сердцах людей, которые давали ей пищу. В каком виде он был здесь — это не имело значения. Достаточно было того, что она теперь знала, что смерть была лишь состоянием, подобно рождению, росту волос на теле и увяданию во время старения. Бояться было нечего. Боль, которую она перенесла, исчезла. Лёжа на своей подстилке, в одиночестве и в темноте, она ощущала себя такой же близкой к Молчаливому, как когда он был младенцем и прижимался к её груди.

Она явно страдала шизофренией. Возможно, она больше не была нормальной. Этого нельзя было утверждать определённо: во всём мире было совсем немного людей, похожих на Мать, всего лишь несколько голов, озарённых таким же внутренним светом, и сделать корректное сравнение было просто невозможно.

Но, нормальная, или нет, сейчас она была счастливее, чем долгое время до этого момента. И даже в эту засуху она тучнела. С точки зрения простого выживания она оказалась успешнее, чем её соплеменники.

Её сумасшествие — если, конечно, это было сумасшествие — оказалось адаптивным признаком.

Однажды Глазастая придумала нечто новое.

Вдохновлённая статуэткой из слоновой кости, которую Мать пока хранила у себя, Глазастая начала наносить на кусок растянутой слоновьей кожи отметины иного рода. Вначале они были очень простыми — всего лишь каракули охрой и сажей на пыльной шкуре. Но Глазастая упорно работала, пробуя воспроизвести охрой тот образ, который был у неё в голове. Глядя на неё, Мать в чём-то узнала саму себя — то трудное время в прошлом, когда она стремилась выбросить из головы её странное содержимое.

А потом она поняла, что пыталась сделать Глазастая.

На этом куске слоновьей шкуры Глазастая рисовала лошадь. Это был грубый, даже в чём-то детский рисунок: мало линий, неправильная анатомия. Но это была вовсе не абстрактная форма вроде параллельных линий и спиралей Матери. Это определённо была лошадь: там были изящная голова, изогнутая шея, очертания копыт под ними.

Для Матери это было ещё одной вспышкой озарения — моментом, когда протянулись новые связи, а мысли в голове вновь перестроились. Она с криком бросилась на землю, царапая по ней своими кусками охры и древесного угля. Испуганная Глазастая отскочила — она боялась, что сделала что-то не так. Но Мать просто схватила кусок шкуры и начала рисовать чёрточки и закорючки, как делала Глазастая.

Она ощущала первые предостерегающие вспышки, яркие, как само солнце, и болезненное покалывание в голове. Но она продолжала работать, несмотря на боль.

Вскоре Глазастая и Мать покрыли всё свободное место вокруг себя — камни, кости, кожу и даже сухую пыль — быстро сделанными рисунками скачущих газелей и высоких жирафов, слонов, лошадей, антилоп канн.

Увидев, что делали Глазастая и Мать, другие были сразу же очарованы этим и попробовали им подражать. Постепенно повсюду появились новые изображения, и вокруг маленькой общины запрыгали животные цвета охры и полетели копья из сажи. Казалось, в мире появился новый слой жизни, покров мысли, который изменял всё, чего касался.

Для Матери это означало могущество нового рода. Когда она признала, что формы, которые она видела в своей голове, совпадали с окружающим миром, то начала понимать, что она находилась в центре мировой сети причинно-следственных связей и контроля над ней — словно вселенная людей и животных, камней и неба представляла собой всего лишь карту, которая была частью её собственного воображения. И теперь, благодаря новому приёму, который придумала Глазастая, появился совершенно новый способ выразить эти связи и эту возможность контроля. Если взять образ лошади в свою голову, а потом перенести его, застывший, на камень или на кусок кожи, то получалось, будто она завладевала им навсегда — и неважно, что при этом животное продолжало беспрепятственно скакать по сухим равнинам.

Многие люди боялись новых образов и тех, кто их создавал. Сама Мать стала слишком сильной, чтобы ей можно было бросать вызов; мало кто выдержал бы пристальный взгляд пустых глазниц того черепа на шесте. Но Глазастая, её ближайшая помощница, была более лёгкой целью.

Однажды она пришла к Матери, плача. Она была потрёпанной и грязной, а сложные узоры, которые она нарисовала на своей коже, были смазаны и смыты. Языковые способности Глазастой оставались бедными, и Матери пришлось долго слушать её многословную болтовню, прежде чем она поняла, что произошло.