Эволюция красоты. полностью

Кроме всего прочего, предположение о том, что гомосексуальные влечения возникли у человека как средство низвержения насильственного сексуального доминирования самцов, объясняет, почему во многих патриархальных культурах любые проявления гомосексуального поведения так жестоко подавляются и наказываются. С этой точки зрения, запрет на однополые сексуальные контакты является еще одним способом укрепить мужской сексуальный и социальный контроль над женщинами и над деторождением.

Поэтому я очень надеюсь, что теории эстетической эволюции и сексуального конфликта откроют новую интеллектуальную сферу взаимодействия между эволюционной биологией, современной культурой и гендерными исследованиями. После многих десятилетий главенствования редукционистских, адаптационистских взглядов, навязанных социобиологией и эволюционной психологией, которые рассматривали гомосексуальное поведение как аберрацию или превратно толковали его как форму несексуального поведения, кто бы мог подумать, что эволюционная биология и квир-теория[355] вдруг хоть в чем-то окажутся на одной стороне? На самом деле я думаю, что в будущем мы найдем и другие интересные общности между разными теориями и системами взглядов, которые откроют перед наукой и культурой новые перспективные направления исследований.

Свое знаменитое стихотворение «Ода к греческой вазе» Джон Китс завершил такими строками – посланием от самой вазы:

Хотя Китс, творивший за десятилетия до Дарвина, конечно, ничего не знал об эволюции, последние строки его «Оды», как ни удивительно, отлично подошли бы в качестве девиза для длительной традиции эволюционной биологии приравнивать красоту к правде и честности. Пожалуй, среди всего написанного и поэтами, и учеными невозможно подобрать более лаконичной и запоминающейся формулировки[357] парадигмы «честного сигнала».

Пусть эти поэтические строки бессмертны, но для понимания существующей в мире красоты они – плохой помощник. Афоризм Китса кажется глубоким, но его глубина – ложна; на самом деле он не отражает истину, а искусственно упрощает интеллектуальную сложность мира. И несмотря на внешнее великолепие и стройность, наносит истине вред.

Напротив, Шекспир, чей гений предварил Дарвина не на десятилетия, а на века, создал героя, который обладал гораздо большей проницательностью в понимании красоты и истины. В 1-й сцене III акта его трагедии «Гамлет, принц датский»[358] Гамлет встречает свою возлюбленную Офелию, которая перед этим вдруг стала избегать его без всяких объяснений. Действуя по наущению отца, Офелия возвращает Гамлету его любовное письмо и говорит, что больше не дорожит его стихами, поскольку «подарок нам не мил, когда разлюбит тот, кто подарил». Разумеется, Гамлета ее поступок ранит, и он догадывается, что его причина кроется в чем-то другом, ведь на самом деле он ничем не заслужил упреков Офелии. А так как Офелия прекрасна, как всегда, и очевидным образом лжет, Гамлет заводит речь о собственном понимании отношений между красотой и честностью:

Лукавый Гамлет с куда большим скепсисом смотрит на «собеседование» красоты и добродетели (то есть честности), нежели греческая ваза Китса. Красота, по его словам, превращает правду в сводню[361], поставщицу лживой и поверхностной любви. По сути дела, Гамлет выдвигает истинно фишеровское предположение, что власть красоты на самом деле пагубна для честности[362]. Парадокс Гамлета и есть та проблема, с которой мы все сталкиваемся, пытаясь примирить чарующую силу красоты с неизбывным желанием видеть в ней некий высший смысл, абсолютное благо, показатель универсального, объективного качества.