Позавчера бригадир вернулся с утренней планерки нахмуренным. Рассказал — шла речь о неравномерности работы бригад. Как это понимать? А вот так: самые продуктивные часы — в середине дня и в конце смены, а с утра производительность невысока. Да, и в нашей тоже. На планерке была Запрягаева, она попросила слова и так объяснила скачки в интенсивности труда: «определенная несознательность» и «утренняя раскачка».
Он, Неверов, возразил: причем тут несознательность? Нужно искать истинные причины. На одном участке, положим, могут возникнуть простои из-за нерасторопности, но ведь скачки — повсюду в цехе? Не думает же Людмила Парфеновна, что все подряд несознательны?
— Ну, и к чему пришли? — спросил Головков.
— Предложил провести хронометрирование смены нескольких бригад, выяснить, что стоит за ритмом каждого часа.
— Приняли?
Неверов кивнул.
На следующий день хронометрирование показало: вялое начало рабочего дня во всех бригадах объяснимо. Дело, оказывается, в том, что цех начал выпускать цилиндрические детали, а заготовки для них подвозили прямо к началу смены. Пока шла разгрузка и складирование заготовок, терялись минуты. Привозить заранее? Но для этого нужно перестроить распорядок дня транспортников цеха, наметить и освободить возле каждого станка места для заготовок на будущую смену, разместить их так, чтобы не мешали станочнику, работавшему в данный момент.
Хронометристы доложили о своих выводах Кочетовкину. Начальник цеха распорядился продолжить дело на остальных участках, а на первые два заблаговременно доставить металлические цилиндры, подготовить площадки для их размещения.
Горошек, увидев контейнеры на транспортерной ленте в конце смены, сразу понял, что предложение Неверова принято и оказалось стоящим. А улыбка Сергея Павловича объяснила ему, что бригадир ценит и одобряет заинтересованность новичка. И от этого безмолвного разговора взглядами, неприметного для окружающих, стало Феде радостно и весело.
Комната цехового комсомольского бюро была расположена на втором этаже, рядом с бухгалтерией. Сюда в обеденные перерывы, наскоро перекусив, торопился теперь Горошек. В комнате смонтировали проигрывающую аппаратуру, и она транслировала в цех музыку. Динамики Федя развесил над пролетами в четырех углах цеха, отрегулировал громкость, чтобы звук свободно проникал всюду, но не глушил, не отвлекал станочников.
Накануне первой передачи вся бригада волновалась, и было от чего: мелодия из динамиков произвела настоящий переполох. Удивление на лицах рабочих, напугавшее Горошка, вскоре сменилось улыбками.
Посыпались предложения — как получше разместить динамики, в какие часы включать музыку и какую, неплохо бы передать концерт по заявкам. В считанные дни Федю узнали все в цехе, он стал человеком популярным.
— Горошек! — прибежала на участок плановичка Шурочка. — Нельзя ли провести колонку в бухгалтерию?
— У меня дома Муслим есть, притащить? — спрашивал ученик из бригады Петренко.
Пришел в цех и сам худрук заводского Дома культуры — прослышал о новшестве. Обсудил с Федей возможность трансляции по радио концерта самодеятельного октета балалаечников.
Кочетовкин доволен: обстановка вдруг стала праздничной. Правда, роста производительности труда, на который рассчитывал Горошек, ни на следующий день, ни через неделю отмечено по цеху не было.
— Не расстраивайся, — успокаивал Неверов Федю, когда тот сообщил ему о безрадостных результатах своей разведки в производственный отдел завода. — Не сразу дело делается. Вырастет и производительность. Главное, людям нравится. Мало что ли?
— Ну, нравится… Вы же сами…
— Не отказываюсь. Ты только не спеши… Заметил, как начальник цеха к тебе подобрел? Это он неспроста, он ничего зря не делает — значит, видит пользу от нашей затеи.
Кочетовкин, и вправду, несколько раз подходил к фединому станку. Один раз осмотрел отшлифованную Горошком деталь, сказал:
— Круг направь. Знаешь — как? Вот и отлично. Действуй в том же духе. Хотя вот что, — Иван Семенович замялся, подыскивая слова, — поглядел я со стороны — к лицу тебе будет короткая стрижка, а? Ты попробуй. Опять же в берете работать приходится, чтобы волос в станок не попал. Небось, жарковато.
Федя вздохнул, ответил баском:
— Потерплю, Иван Семеныч, жара — мелочи жизни…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В небольшой квадратной комнате заводского общежития, где теперь обитал Горошек, просыпались рано — Головков уже в шесть утра распахивал окно в сад и «ворочал» двухпудовую гирю. Феде он подарил свои старые, отслужившие — по весу — гантели, но для ученика они оказались мучительными, после пяти минут упражнений начинали ныть предплечья. Горошек бледно улыбался, но терпел.
У него вообще все эти заводские месяцы болело тело, уже начал привыкать — никогда не думал, что так трудно восемь часов простоять на ногах у станка! Но боль была не противная, она скорее походила на истому, к вечеру почти улетучивалась, зато давала себя знать по утрам.
