Илпатеев, не пробуя доски на температуру, сходу уселся на верхнюю плоскость у противоположной к молодым людям стены, а Юра остался стоять внизу, моргая и подняв брови от растерянности.
- Не знаешь, как сыграли вчера? - поднял он к Илпатееву сизое в полумраке лицо.
- Не-ка! - отозвался сверху Илпатеев. - Я ж не смотрю.
Молодые люди, одновременно поднявшись и продолжая хранить многозначительное безмолвие, спустились с полков и вышли мимо посторонившегося Юры вон.
- Гляди, - изумился Юра. - Одэколоном пахнет!
- А как же! - откликнулся Илпатеев. - Комильфо а ля де пруаз. Мелик-паша вон отпрыска в МИМО собирается поступать. Ну а не поступит, ты сгодишься на худой конец.
«Ну и что такого?» - подумал Юра про себя. На приемных у них было негласное правило: плюс один. Абитуриент, сын, дочь либо еще кто-то близкий своему брату-преподавателю или иному работнику института, получал на балл выше обычного рядового. И Илпатеев говорил Юре, что это «все равно низость», а Юра думал, что это не низость, а жизнь.
Когда они возвращались в холл, общество оказалось рассредоточенным у накрытого а ля фуршет столика подле телевизора, оно выпивало и закусывало, предлагая Юре с Илпатеевым присоединиться. Юра с Илпатеевым присоединились.
- А настоящая его фамилия знаешь как? - обращаясь как бы к Паше, но не к Паше, разумеется, дорассказывал что-то Семен. - Эптштейн! Не-не, искренне тебе говорю! Снаружи, понимаешь, Пышкин, а изнутри Эптштейн.
- А твоя? - чуть покосившись на Юру, бесцветным голосом и тихо, без заботы, услышат или нет (ибо услышат), обронил внезапно Малек-Адель.
Все разом замерли. Как будто, накрывая разговор, тишина пролилась из опрокинутого Малек-Аделем сосуда.
- Хэр Ымельянов, батонэ! - вытягиваясь шутейно во фрунт, с запозданьем нашелся Семен.
- Батонэ, это у грузин, - не двигая лицевыми мышцами, все тем же бесцветным пустым голосом разъяснил отец города, - а тебя по-русски Емелей зовут. Емелька-дурак, да? По щучьему велению, по моему хотению… сделай, Малек-Адель, услугу другу. Так, да?
И, вероятно, довольный и остроумьем своим и знаньем русского фольклора, Малек-Адель засмеялся, выказав снизу покрытые железом клыки.
- Нет, ваш-сият-тство! - пунцовея еще больше и без того распаренной репой-физиономией, мужественно продолжал Семен неполучающуюся игру. - Емелька Пугачев! Русский бунтарь, потрясатель царского трона, буревестник революций… Но можно и… Сема.
- «Сема» на еврея будет походить, - не сводя с него косящих чуточку глаз, продолжал бандит, - а ты курносый, белобрысый, грубый… Ну какой из тебя Сема?
Бестембровый, не привыкший, видать, к долгим речам голос всеяминского пахана навевал Илпатееву мысль о каких-то повымерших было ящерах-ихтиозаврах, бронтозаврах и птеродактилях.
Семен, сбитый окончательно с панталыку, бормотал еще полупросебя, что, мол, да, оно конечно и де не для средних все это умов, а Малек-Адель, не обращая на него больше никакого внимания, пошел-семенил маленькими неспешными шажками к бильярду. На кривоватых, безволосых и фиолетово-смуглых икрах клонились одна к другой две роскошные татуированные розы.
Играть с ним, вспоминая со сложным чувством любимого своего Теннесси Уильямса, отправился добровольно Илпатеев.
Юре было очевидно, что темнолицый со шрамом у рта Малек-Адель вступился за него в извечной, набившей оскомину теме «вопроса». И Юре по простодушью мечтанулось на минутку, что отвергаемые тем же Илпатеевым социальные сдвиги, начавшиеся вокруг, не обязательно приведут к плохому. Отчего ж, он подумал, должно непременно хуже и плохо? Побыло-побыло «плохо», а теперь пусть настанет «хорошо».
Он чокнулся, глядя вкось, с антисемитом Семеном, который, не будь Паши, вряд ли относился б к нему с доброжелательностью, выпил с Пашей водки и с удовольствием, забывая следить за неоткрыванием рта, пожевал ветчины и съел одну свежекопченую рыбку.
Настроенье в общем выравнивалось. Иметь подстраховку в лице столь влиятельного и грозного человека - разве плохо это? Уж он-то, Юра, походив туда и сюда из-за сокола своего, знает теперь что почем. Ему вон телефон шесть лет не могут поставить, доценту-то! Это как?
Выиграл в три шара Малек-Адель, и за его победный успех Паша налил всем еще.
- Ну, как стало? - спросил с обаятельнейшей своей улыбкой Паша, все засмеялись, и как бы неизбежные в первой притирке шероховатости оказались позади.
Илпатеев сел на помост, положил вместо гитары на колено кий и, перебирая пальцами, запел:
- Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить…
К всеобщему удовольствию выяснилось, что новый их знакомец тоже знает эту песню, что он даже умеет ее подпевать.
А когда спели про поле, покрывшееся «сотнями изрубленных, иссеченных людей», и что жалко только волю да широко поле, матушку-старушку да буланого коня, заводивший Илпатеев закончил припев с подкладочкой:
- Нам с Малек-Аделем
Не приходится тужить, эх!
