Шел, сеялся осенний мелкий дождичек из той самой шаляпинской песни. Розово-прозрачные капли, позадержавшись сколь положено на гранях стограммового моего стаканчика, скатывались поодиночке на землю.
Странно, думалось мне, теперь, когда я узнал, кажется, Илпатеева в той именно мере, в какой это возможно для другого человека и брал даже на себя смелость ставить заплаты в текст и добавлять запятые, мне, как, если помните, когда-то Маше Резниковой, ответ о причине его смерти тоже сделался в сущности безразличен.
«Смерть придет - причину найдет!» Неплохая поговорка. Ну а стало быть, не все ли равно, что за инструмент или метод использовала та сила, коей в невежественной дерзости своей бросил Николай Илпатеев нечто наподобие вызова?
Я уходил.
Стаканчик, авось да пригодится кому еще, я поставил сбоку у памятника, а пустую бутылку забрал с собой, - по дороге, порешил я, выброшу потом в одну из мусорных кладбищенских куч.
Вирнику с виры полагалась пятая часть. Посему случалось, иные из них не гнушались ни угрозами, ни подкупами, но чаще всего у не желавших платить вирная доля забиралась высидом.
На троих- четверых вирнику со товарищи полагалось в седмицу говяжья полть аль баран, а в день две куры иль утица. В субботу же мир обязан был ставить ведро солода. Такой вирник-высидчик и жил-поживал, в ус не дувал, доколе скорейшая выдача доли не соображалась смердами как более прибыльная.
Евпатий Коловрат ни подкупом, ни угрозами, ни тем паче высидом не пользовался, а искал ладить с крестьянами добром, наипаче ж вотчинник их господарь Ингварь Ингваревич до благ земных
Коий год Коловрат у Ингваря Ингваревича, коий шлет и вирничью в Залесский монастырек. Опочил в Бозе запрошлую осень достославный отец Варсонуфий, а суленные им день-час досе впереди.
Нет у Коловрата нынь ни вотчины, ни терема, ни сноровчатых холопьев в услужении, а есть у него, служивского, сундук-подглавник с абаком*, казенная от Ингварь Ингварича грамотка да добрая лошадь под неузорным седлом. Метельником - друг-сомолодшик Савватей Кисляк, а в подмогу им с метельником - вьюнош-богатырь Олеха Рука. И кабы не ожиданье «часа», обещанного отцом Варсонуфием, другого б ему, Коловрату, и не надобно.
* Род счет в
…проснуться в чужом, открытой душой приветившем тебя доме, помолиться при лучинке Святой Пречистой Заступнице, закусить чем Бог послал - кулагою какою-нито с моченой калиною, взнуздать своею рукой пободревшую с щедрого хозяйского корму Ласточку ино выехать, поежившись, чем свет за воротцы в зябкую сутемь-склень.
В светло- синем небе звездочки, месяц щербится, из овражных балок кучерявится-течет белесоватый юрчистый туман, а обочь выворачивающей к лесу дороги вздрагивают от налетающих ветровых порывов голые бурьянные будыли.
Лепо! Хорошо…
«Ты- дук! Ты-дук! Ты-дук!» -бьет твердым клювом спозаранку неутомимый в труде дятел-желгун. (Не во древе ль познанья не выдолбит все червя сомнения?)
«У- ку! У-ку! У-ку» -отмеряет лесная пророчица-самозванка.
«Гхр- ха-рр-л! Гха-р-р-л… Гхаррр-л…» -вздрагивают, выпрыгнув из-под лошадиных ног, встопорщенные, готовые к тризне по тебе трусливо-бесстыдные вороны.
И восходит солнце. Млечно-голубое, ограненное вогнутыми окаемами леса, небо впереди похоже на женскую опущенную к дороге грудь. И то ль дорога сосет по-младенчески из безкрая его бессмертную силу, то ли небо в тоске по живой, хотя б и смертною болью чреватой воплощенности истекает в нее лучезарным, бесконечно влекущим светом.
- Ишшо? Ишшо? - сквозь пар зеленеют на Савватея смеющиеся разбойничьи глаза. - А не лопнет у тя, Стратыч, жила кака самонужнеющая? Не опасаться?
Прикрыв от хлынувшего каленого жару большие ветлястые уши,
Коловрат с Олехою давно сдались и ждут, охолонываясь в прибанке, а довольный впечатлением хозяин хлопочет для одного Савватея.
Конон приносит остуженный квас с плавающей в туесе клюковкой, отдувающийся пунцово-красный Кисляк вываливается из парной, и, погодя, под смех Олехи и Коловрата хозяин с метельником Коловратовым обмениваются наперекид двумя-тремя байками про Фому и Ерему. А потом… потом за белою, обшитой цветами и листьями скатертью, за немудрящим с медовым кувшином брашном продолжается негромкий, случайный, а стало быть, лучший из возможных пир.
Дом у Конона Деича крестовик, крыша четырехскатная, тесовая, во дворе у крыльца чистый посыпан песок. На залавке у печи в красноватой житной муке мельничные жернова, а пахнет квашнею, золой печною да молочным с полатей духом детской постельной одежонки. Хозяйка - тонкостанная красавица Феланида - улыбается утайно уголками губ, будто б ведает про себя такое нечто, чего ни Евпатию, ни Савватею, ни даже самому ее мужу Конону в ум не придет.
