Евразийский реванш России полностью

Распад СССР в 1991 открыл, казалось, для этого все возможности. Турецкие организации потоком хлынули в страны СНГ, совмещая бизнес и пропаганду, гуманитарные проекты и идеологическую индоктринацию в пантуранистском, иногда даже «исламистском» (что немыслимо в самой Турции) ключе. Турецкие премьеры посещали столицы новых среднеазиатских государств и Азербайджан, открыто призывая к пантуранской коалиции, по сути, к противодействию российскому влиянию на огромных территориях континента — вплоть до Поволжья и Якутии.

Турецкие спецслужбы резко активизировали свою деятельность в Азербайджане, Центральной Азии и на Кавказе. Там, где позиции Москвы слабели, там Анкара пыталась закрепиться сама в формате антирусской фронды. Кульминации эти тенденции достигли в период чеченской кампании, которая логистически, информационно, экономически и по-иному была активно поддержана Турцией. Наличие значительной чеченской диаспоры в самой Турции помогало в этом.

Одним словом, к середине 90-х годов атлантистская роль Турции в отношении Евразии достигла апогея. Если бы Москва ушла с Северного Кавказа, поддалась бы сепаратистскому натиску, окончательно ослабла бы и потеряла контроль над ситуацией в других регионах, нельзя было исключить масштабное втягивание Турции в администрирование гигантских евразийских территорий, оторвавшихся от heartland’а. И до определенного момента Вашингтон не только не препятствовал бы этому, но пассивно способствовал: расчленение России после распада СССР было следующей задачей атлантистских стратегов, как свидетельствуют книги Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска» («The Grand Chessboard» 1997) и «Выбор» («The Choice. Domination of Leadership», 2004). Турция могла бы стать важнейшим элементом этого желаемого атлантистами процесса в региональном масштабе.

Последние десятилетия были переломными в мировом масштабе. На наших глазах выстраивался новый мир. Крах Советского Союза резко дисбалансировал общую ситуацию, в мировой геополитике появились новые и невиданные ранее явления. По сути, изменились роли и функции основных участников Большой Игры.

Крах СССР и капитуляция Москвы перед атлантизмом — курс, воплощенный в Горбачеве и Ельцине, по инерции отчасти и в Путине, — создали предпосылки для новой реальности — реальности «однополярного мира». Цивилизация Моря, талассократия впервые в новой истории добилась столь очевидного превосходства над геополитическим оппонентом — цивилизацией Суши, теллурократией. Весы Большой Игры резко сместились в сторону Запада. Это повлекло за собой серьезные последствия.

Во-первых, сам Запад, достаточно монолитный в эпоху биполяризма, довольно быстро разделился на два обособленных полюса — на США (шире, Америку) и Европу. Линия виртуальной границы, намеченная по Атлантике, стала превращаться в реальность, вместо единого Запада возникли два геополитических субъекта — Америка и Европа, со своими собственными геополитическими интересами, проблемами, перспективами, проектами будущего мироустройства. Отныне понятие «Запад» перестало быть точным — и в вопросе Евросоюза, и в отношении блока НАТО, и применительно к системе ВТО — возникли довольно серьезные альтернативы. Европа реализовала собственную валюту, вступила в нешуточную торговую конкуренцию с США, отстранилась от военных проектов англо-саксонской коалиции, которая в разных точках мирах — в частности, в Ираке — предпочитала действовать отныне самостоятельно. Этот процесс еще не завершен, но набросок полноценной оппозиции между США (и Англией) и Евросоюзом (особенно в лице Франции и Германии) мы видели в период последней иракской кампании — страны континентальной Европы оказались в этом конфликте на противоположной от США стороне. Естественно, не за режим Саддама Хусейна, но против прямой американской агрессии.

Это обстоятельство существенно повлияло на Большую Игру. У Европы появились наброски собственной геополитической линии, собственной стратегии в отношении региональных проблем — в частности, в отношении арабского (шире, исламского) мира и Ближневосточного региона.