Когда Александр Фадеев обвинил Эренбурга в том, что тот пытается протащить через Главлит роман, направленный «против нас», он имел в виду антисталинскую подоплеку произведения Хемингуэя. Несмотря на просталинскую позицию Каркова-Кольцова, сама суть бесед с Робертом Джорданом и ситуация, возникшая при столкновении с Андре Марти, ярко определяли чудовищные черты сталинизма и намерения вождя в Испании. Если Кольцов мертв, то на что надеялся Эренбург? Невероятная коллизия! Ведь обнародование статьи об авторе романа «По ком звонит колокол» и огромная цитата из финала есть не что иное, как анонс и предуведомление о близящемся выходе в свет произведения. Хемингуэй — признанный в Советском Союзе писатель, и все его главные книги переводились на русский язык. Абсолютно необъяснимы внутренние расчеты Эренбурга. Талантливый и осведомленный Карков-Кольцов, несмотря на ортодоксальный марксизм и непреклонную убежденность в правильности сталинской политики, вызвал симпатию у демократически настроенного Роберта Джордана. В конфликте с Андре Марти Карков-Кольцов демонстрирует в корне иной подход к событиям, чем требовали Ежов и Сталин. Андре Марти их удовлетворял полностью. Карков-Кольцов — ни в малейшей степени. Как подобная вещь могла фигурировать в советской печати, не получив соответствующей оценки?
Значит, Берия и Сталин поддерживали иллюзию у определенного круга людей, что Кольцов жив. Это не могло не сыграть нужную роль в обмане американской интеллигенции, весьма одобрительно встретившей роман Хемингуэя. Агитпропщики из ЦК, литконсультанты-доносчики из Союза писателей, да и сам Александр Фадеев, используя сталинскую расправу над Михаилом Кольцовым, завалили «По ком звонит колокол» еще и из конкурентных соображений, понимая, что влияние Эренбурга, который, бесспорно, написал бы предисловие, и самого Хемингуэя после распространения в читательской массе романа умножится многократно.
Нечто похожее учинили Константин Федин и верхушка Союза писателей, не позволив Александру Твардовскому напечатать в «Новом мире» солженицынские романы «Раковый корпус» и «В круге первом», пугая коммунистическое правительство в Кремле непредсказуемыми последствиями. Между тем «Один день Ивана Денисовича» в более емкой и лаконичной и не менее острой форме вскрыл сталинизм как явление и давно шагнул за пределы страны, едва при том не получив Ленинскую премию. «Раковый корпус» и «В круге первом» мало что прибавили в политическом аспекте к уже нарисованной Солженицыным картине. ЦК КПСС и Союз писателей на долгие годы лишили русскую литературу писателя, собиравшегося жить у себя на родине и работать вполне легально. Они не поняли, что свободная публикация в стране «Архипелага ГУЛАГ» укрепит их положение, а запрет разрушит и то, что им удалось ценой огромных усилий сохранить. Они не верили в магическую силу слова и поплатились за пренебрежение к ней. Солженицын разбил систему до основания — и не только в моральном плане. Он обнажил корни социалистической экономики и разгромил дикие представления о ней, создаваемые десятилетиями журналистами и литераторами, перечеркнув навечно все написанное адептами соцреализма. Из послевоенной прозы и поэзии почти ничего не удержалось.
Личные интересы, а не потребности общественного процесса и в первом, и во втором случае исказили судьбы крупных художественных произведений, затормозили гуманитарное развитие России как государства, ослабили антифашистский и антитоталитарный фронт и отрицательно воздействовали на конкретные жизненные события.
Эрнест Хемингуэй стал пристальней вглядываться в коммунистический режим и после войны отказался приехать в Россию. Никакие посулы хитрейшего из хитрых Анастаса Микояна не изменили раз и навсегда принятого решения. Да и как Хемингуэй мог поверить человеку который кричал с трибуны на заседании в Большом театре: «Да здравствует товарищ Ежов!» и «Да здравствует сталинский НКВД!» С предметами восторженных возгласов Микояна Хемингуэй сталкивался в Испании, что и отразил в диалогах Карков-Кольцов — Роберт Джордан и Карков-Кольцов — Андре Марти. Убийство Кольцова, которое совершенно подтвердилось после войны, дополнило хемингуэевские впечатления. Для Микояна имя Кольцова — пустой звук. Для автора «По ком звонит колокол» Кольцов — персонаж, не без приязни обрисованный на десятках страниц. Невежественные советские партайгеноссе никак не могли сообразить, в чем причина отказа полупьяного американца. На Кубе он пьет черт знает что, а мы его накачаем специальной кремлевской и в икре обваляем, как котлету в сухарях — с ног до головы, да еще жен и дочерей соболями завалим. Чего же не едет?
