В Дудинке, с довоенных времен, эсеры живыми оставались, не всех выкосили, они народ упорный и ту правду продвигали разными путями и способами. В изделия записки закладывали, в породу, в щели транспорта и не догадаешься еще куда. Дорог в крае нет, жизнь булькает только на юге — в Абакане, Ачинске, Минусинске, Канске, но отчеты о положении заключенных сороконожкой ловко и безостановочно проползают на волю, даже в строго охраняемое Шушенское, и дальше спешат, и дальше: пока не достигнут Парижа. А в Париже, где люди рыжи, но ухо держат востро, юркают в редакции, и пожалуйста, «Фигаро» или «Матэн» такое завернет про сталинскую империю, что читатель не знает, кому верить: то ли продажной «Юманите», то ли советскому посольству, то ли Иву Фаржу.
Шушенское — знаменитость! Вроде Туруханска! И опять по известной причине. Сюда, в ленинское отдохновение, нет-нет да кто-нибудь завернет. В округе ни заключенных, ни ссыльных, ни, кажется, лагерька. В недалеких населенных пунктах существуют, как заведено, городки чекистов. Чекистов везде встретишь. Особенно часто где не ожидаешь. Они по всей планиде зеков рассеянны. А планида зеков необозрима, потому чекистов много требуется, и не устает их Россия рождать.
— Все потому, что Обь лучше Енисея, — рассуждал зек. — Обь лучше! Женщина всегда лучше мужчины, особенно русская женщина. Добрее, красивее. Я так понимаю. Даже на нашей планиде зеков! Вот по Оби слух и путешествует, что Усатый скоро дубаря даст. Тогда и заживем!
На планиде зеков выводы XX съезда партии сделали задолго до доклада Хрущева. Не снял бы Никита колючей проволоки — сами бы сдернули к чертовой матери и разбежались. Планида зеков так или иначе бы опустела.
Война изобилует нераскрытыми тайнами. Сибирь хранит их сотнями тысяч. Каждая судьба заключает в себе тайну. Вот почему оперчекистские отделы действуют по формальным признакам и чохом. Они никому не верят и применяют частый гребешок.
На чистку пространства вокруг Батайска и Ростова немцы потратили не один день. И не одну неделю. Технические вспомогательные соединения и караваны с горючим для заправки не были строго распределены между танковыми армиями и направлялись в те районы движения, где испытывалась самая острая нужда. Зек поголодать не успел — быстро приспособился к новой ситуации, в которую попал. Ловкостью рук и безотказностью завоевал доверие. Из первых получил настоящую форму и прочую экипировку, с нарукавной повязкой, где под трафарет выведено не по-русски: «добровольный помощник на службе вермахта». Привожу известную сейчас надпись в немного искаженном виде, но так запомнилась полвека назад. Зека поразило количество повязок — несколько тюков лежали в сетках кузова грузовика. Видно, добровольных помощников проектировалось набрать немало. Звали их сокращенно: хиви, и пленными они не считались.
Возвращаясь к рассказам зека в конвойной каптерке, нередко меня охватывают сомнения. Своей ли только жизнью делился он с нами или приплетал чью-то чужую? Пытался ли укрыть какую-то тайну или то, что рассказывал, соответствовало действительности? Яркие крупицы опасной правды, безусловно, попадались. Они всплывали на поверхности словесного потока из-за отчаянной потребности открыть кому-то душу и избавиться от внутреннего одиночества, которое так свойственно заключенным, да еще прошедшим сквозь немецкий плен. Я знал потом нескольких власовцев: они откровенно говорили о прошлом, иногда, правда, что-то опуская или перекладывая на чужие плечи.
Вовка Огуренков однажды с горечью пробормотал:
— Во всем не признаешься и на исповеди. Покаяние не всегда приносит облегчение. Да и в чем каяться мне?
Теперь я думаю, что зек все-таки «тискал» роман, используя раздробленные факты собственной биографии. Кое-какие моменты настораживали, настораживают и сегодня. Откуда, например, на тыльной стороне руки у него появился номер? Ведь он не сидел в немецком концлагере. Сталин зеков не татуировал. Когда я спросил, он ответил, поморщившись и поправив рукав рубахи:
— Эх, не хочется припоминать! Тяжеленько все это далось!
Так я и не выведал, откуда взялся расплывшийся номер. Как зек добрался до фильтрационного пункта, тоже не совсем ясно. Обмануть особистов, прочесывавших вонючие толпы пленных под Сталинградом, было ой как нелегко и непросто. Сам командарм 62-й генерал Чуйков не брезговал расправой с эсэсманами и теми бывшими советскими, кто надел немецкую форму, сбрасывая с крутого волжского обрыва вниз после допроса могучим толчком. Про то ни у Некрасова, ни у Гроссмана с Баклановым и Быковым не прочтешь. И даже Константин Воробьев избегал подобных реалий. Избегал их и Вячеслав Кондратьев. А слух о Чуйкове шел — и устойчивый слух. Вылезал то из одной беседы, то из другой. Я не в упрек — людей той эпохи понять и можно, и нужно. Солдат не ангел и не священнослужитель. Солдат думает и должен думать о возмездии.
