На другом конце идеологического спектра Альфред Розенберг продолжал манипулировать именем Достоевского, постепенно обнажая истинное отношение к русскому гению, демонстрируя иезуитские приемы особого — расового — пошиба. «Уже десятилетия труды Достоевского находятся в центре острейших споров. Утонченные, подражающие грекам писатели осудили безжалостность изображений ужаса, порока, порицали тревожное воздействие ничего не прощающего состояния души, — пишет будущий министр Восточных территорий, пытаясь выплыть из хаотического нагромождения противоречий. — С другой стороны, люди, зависимые от никотина и алкоголя, испытывают сладострастное наслаждение, любуясь собой в образах Раскольниковых, Мышкиных или Карамазовых». При весьма поверхностной редактуре приведенный пассаж легко нашел бы приют в любой советской статье. «Одни порицали „неуравновешенную форму“, каскадное изображение, затем снова бесконечные подробности, другие хвалили образы Достоевского как пророка новой религии. Одни видели единственный критерий оценки в якобы человечном и значительном, другие — в безжалостном натурализме» — заключает Розенберг торопливый и пошловатый анализ, происходивший вокруг имени Достоевского.
В конце концов автор «Мифа XX века» выявляет себя, свою мерзкую нацистскую сущность, открывает все лицемерие обращения к русскому писателю: «Поскольку люди Достоевского представляют собой русские типы или претендуют на то, чтобы быть примерами новой духовности, резко отрицательное отношение к этой наглой претензии полностью справедливо».
Итак, налицо фрейдистский приговор. «Претензии» Достоевского оценены как «наглые». Что ж ты, сукин сын, опираешься на мысли и идеи Достоевского, если они наглые?
Далее цитировать бесполезно. Попытка проникнуть в эстетику Достоевского у Розенберга несостоятельна ни в коей мере. Он переводит рассуждения, впрочем весьма краткие, в психологический план, вводя в заблуждение читателя с помощью не разъясненной в достаточной степени терминологии. Приведенный розенберговский материал в целом становится фундаментом для двух выводов: об органической близости трактовки Достоевского тоталитаристами — фашистскими и большевистскими идеологами — и об опасности стремления сделать Достоевского продуктивным участником литературного процесса в период сталинизма при отказе от манипулирования его текстами и сомнительной критики взглядов писателя.
Любопытно, что никто из выступавших литераторов и политиков на Первом съезде писателей не захотел защитить Достоевского, позволив Альфреду Розенбергу произвольно его перетолковывать. А там выступали сведущие деятели новой культуры, которые читали «Миф XX века». Драматург Киршон, соратник «Лёпы» Авербаха, обильно цитируя и обсуждая выдержки из розенберговского опуса, опустил в докладе проблему Достоевского в интерпретации фашистского идеолога. Владевший немецким языком Карл Радек — специалист по иноземной духовности и политике — упомянул о Достоевском, заявив, что писатель достиг вершин искусства и что самые подленькие типы, вскрываемые его скальпелем, являются гигантами страдания. У Радека хватило интеллектуальной энергии и смелости прямо заявить: Розенберг пытается фальсифицировать идеи Достоевского, приблизить их к собственным и узурпировать многое из созданного русским пророком.
Пользуясь искаженной интерпретацией произведений, в Германии привлекали концепции Достоевского для трактовки различных явлений. Так, Герман Раушнинг — соратник Гитлера на первом этапе становления фашизма, но вскоре покинувший его ряды, — заметил: «Судя по жуткому психическому расстройству и характеру его истерии, он пришел к нам прямо со страниц Достоевского». Подобный обобщенный и расширительный, если не опошленный взгляд, при серьезном анализе типов, выведенных Достоевским, конечно же не выдерживает критики.
Даже извращенные ингредиенты человеческого сознания — страх, паника, ужас, жестокость — в романах Достоевского являлись своеобразным отзвуком реалий окружающего мира или факторами, генетически измененными в результате определенных воздействий. Гитлер эти ингредиенты считал вполне нормальными, используя их как рычаги политического воздействия, оставаясь в то же время вполне благополучным мещанином, заботящимся о здоровье, с уравновешенным и расчетливым сознанием, добивающимся личных целей, которые не отличались уникальностью в человеческой истории. Однако он применял уникальные в психологическом плане средства. Он боролся за собственную жизнь, жертвуя миллионами жизней других, обитал в роскошных помещениях, удовлетворял любую возникающую страсть и прибегнул к суициду, когда исчезла последняя надежда на спасение. Гитлер любил бренное существование, хотя являлся провозвестником смерти. Есть ли что-нибудь более обыкновенное в мире зла? Образы Достоевского, психическое состояние его героев и их психология здесь ни при чем.
