— Вот что мне еще рассказывал мой бывший начальник Северин, который был членом редакционной комиссии по «Черной книге». Был якобы большой спор между Эренбургом и членами ЕАК по поводу «Черной книги». Я не знаю, был ли Эренбург членом ЕАК, но, кажется, сначала Эренбургу предложили работу над этой книгой, а потом ЕАК начал вести ее сам несмотря на то, что это же делал Эренбург. Эренбург считал, что подойти к изданию «Черной книги» нужно иначе. Нужно добыть материалы серьезные и фактические, и для этой книги нужно привлечь не только еврейских, но и русских писателей, что нельзя делать этого тяп-ляп. Когда он узнал, что ЕАК готовит не только свою «Черную книгу», а уже часть материалов выслал в США, в том числе и его (Эренбурга) материал, то поднялся грандиозный скандал. Была создана комиссия для того, чтобы разобраться в этом споре и решить, чей материал лучше.
Позиция Эренбурга любому непредвзятому человеку понятна, объяснима, правильна и недвусмысленна. Он хотел сделать союзниками Лидина, Симонова, Твардовского и других популярных писателей с устойчивой патриотической репутацией, но не преуспел в том. Не знаю, соответствует ли подобная позиция духовному типу еврея, как его, этот тип, понимает Борис Парамонов или кто-нибудь другой, и стоит ли подозревать Эренбурга в хитрости, но любой здравый и порядочный составитель на его месте поступил бы не иначе. Почему над материалами о Холокосте и гибели евреев, живших на территории СССР, должны работать только еврейские по происхождению писатели и журналисты?
Какая чепуха! Но оставим в стороне рассуждения, которые, в сущности, гроша ломаного не стоят.
Ясно, что дознаватели, а вместе с ними и Чепцов затягивали Эренбурга в процесс, создавали обвинительную базу для дальнейшего использования, потому что выдать «Черную книгу» в сложившейся ситуации за крайне националистическое издание, оттенив отношениями с американскими империалистическими кругами, ничего не стоило. И делалось это по прямому указанию Сталина. Надо ли доказывать, что стенограмма читалась вождем, по ней он отчасти составлял мнение о работе нового министра госбезопасности Семена Денисовича Игнатьева, сменившего Абакумова, которого объявили по приказу Кремля главой сионистского заговора в органах. Курировал процесс, который вел Чепцов, заместитель Игнатьева, невежественный и бездарный антисемит, человек с извращенной психикой и склонный к садизму, Михаил Дмитриевич Рюмин, решивший, что антиеврейский погром, затеянный Сталиным, есть та самая золотая рыбка, о которой он мечтал в настоящем рыбном краю, работая следователем следственного отделения особого отдела НКВД СССР по Архангельску еще в 1941 году. За десять лет он достиг пика карьеры, стал лично известен вождю и занял ведущее положение на Лубянке. Пожрав Абакумова, который пользовался долгие годы благосклонностью Сталина, он примеривался к креслу министра.
Мало кто теперь помнит, что означало на языке большого фарца словцо «чекуха». А в мое время за чекухой гонялись и не путали ее с презренной чекушкой. Чекушка — это четвертинка «Московской горькой», а чекуха — это мечта, и довольно неосуществимая.
Он был небольшого роста и сидел всегда в кафе «Националь» за столиком на четверых у окна, но сидел один или иногда вдвоем с кем-либо в военной форме. Чекуха была вывернута так, что каждый ее видел издалека, потому что близко приближаться к тому столику не рекомендовалось. Швейцары предупреждали:
— Сам здесь. Только-только пришел. Так что смотрите!
Одни смотрели и входили, устраиваясь до столба, делившего зал на две части, другие смотрели и поворачивали вспять. Я всегда был из последних, но однажды — бес попутал, и я перешагнул порог и, более того, сел наискосок, правда не преодолев незримый барьер. Я хорошо видел его профиль, островатенький и вместе с тем утиный, высоко забранные волосы на затылке, почти армейскую стрижку — он часто оглядывался, поворачиваясь корпусом и позволяя разглядеть заграничный галстук: косой, золотой, нетолстый дождь, с вишневыми пробелами. Глаза узковатые, без особого выражения. На лбу — прядка волос: то ли зачесана, то ли естественным образом свисает на висок. Чувствовалось, что он следил за внешностью и впечатлением, которое производит. Перед ним стояли чашечка кофе и небольшое блюдо с фирменным паем, обсыпанным сахарной пудрой. Пай в «Национале» пользовался успехом и являлся особым знаком приближения к чему-то высокому, значительному. Завсегдатаи спрашивали у знакомых официанток: каков сегодня пай? Удался ли? И если официантка — Нина, Зоя или Вера — гарантировала качество, то пай заказывался и поедался с восторженным выражением лица.
