Зал и начальство замерли. Никто Головко не ответил ни слова — не сообразили, как реагировать. Вдобавок за столом президиума сидел Первый секретарь ЦК КП(б)У Никита Хрущев. Писатели знали его тяжелую длань. Головко помолчал, оглядел ряды коллег и произнес:
— Ну, значит не нужен.
И, положив билет на кумачовую скатерть, удалился — маленький такой, семенящий. Тут в зале поднялась буря! Как такое можно сказать! Да мы его сейчас! Хрущев мановением пальчика велел передать ему билет. Зал мгновенно унялся. Крышка Андрею Васильевичу! Крышка! Хрущев долго рассматривал билет, а потом передал подскочившему помощнику Гапочке.
— Добре, — Хрущ иногда употреблял украинские слова, — разберемся!
Жена Головко — Надежда Львовна — застала мужа в кабинете. При ее появлении он быстро закрыл иллюстрированный журнал, который рассматривал. Но она знала, что там помещены портреты покончивших жизнь самоубийством Скрыпника и Хвыльового. С той минуты она уже не оставляла его в одиночестве. На следующее утро явился помощник Хрущева, уже упомянутый Гапочка, и вернул Головко членский билет со словами:
— Никита Сергеевич просит вас лично продолжать свою полезную деятельность на благо нашей родной литературы!
Гапочка произнес фразу без запинки и по-украински. Головко сидел за столом без движения и продолжал молчать. Ситуацию в руки взяла Надежда Львовна. Гапочка ее речью остался удовлетворен. Хрущева она превознесла до небес. И сообщила, что муж работает над историческим романом «Артем Гармаш», что соответствовало действительности. Роман потом вышел тоненьким и каким-то хилым. Сломала она все-таки бедолагу, не позволила домолчать. От Хрущева кто-то позвонил в СП и велел больше к Головко не приставать. Проза Головко не потеряла художественного значения, хотя и свидетельствует об утопичности социалистических мечтаний и тупиковости революционного сознания.
Надежда Львовна — дама амбициозная — весьма гордилась знакомством с четой Залка. Каждый раз, когда Вера Залка приезжала в Киев, она приглашала московскую приятельницу на ужин, после чего выдавался спецзвонок тетке, которая могла поддержать беседу на высоком уровне по причине тесных связей со столичной художественной элитой, которые завязала еще до войны. Среди ее шутливых поклонников числились Толстой, Михоэлс, Добронравов, Судаков и даже Владимир Иванович Немирович-Данченко, который при встрече галантно целовал ручку, что сразу стало известно в театральной среде Киева.
— Приехала Вера Залка и обещала быть сегодня вечером. Приходи, не опаздывай. Спектакль без тебя сыграют. Я готовлю салат оливье.
Она и не думала скрывать, что ее гостья — вдова генерала Лукача, героя испанской войны, и что Лукач и Матэ Залка — одно и то же лицо. Однажды тетка сказала:
— Ты нигде не болтай насчет Лукача. Еще неизвестно, как обернется. У Нади слишком длинный язык.
Мы были битыми и травлеными, и посему я не болтал. И ни в чем не признался Каперангу, страшась нарушить непонятно кем и с какой целью изобретенное правило: не произносить без надобности фамилий, которые могут привлечь чье-то внимание. Ни о какой жене Лукача я ничего не слышал. А весь свет прекрасно знал, что Лукач — это Матэ Залка и что его семья живет в Советском Союзе и пользуется поддержкой правительства, НКВД, Ежова, затем Берии и самого Сталина. Эренбург имел представление о всех этих глупых конспирациях, но ни словом не обмолвился в мемуарах.
— Лукач славный человек, добрый и смелый, — произнес задумчиво Каперанг. — В душе абсолютно штатский, а по судьбе воин. Умер, бедняга, от раны. Читал стихи хорошо. И пел! Русские песни пел — наши, раздольные. И дышал Испанией как никто!
В первых числах августа 1799 года Наполеон принял жесткое решение — из Африки пора уносить ноги. Армия должна получить нового полководца, с безупречной профессиональной репутацией, лучшего воина после автора всей этой небезупречной и агрессивной авантюры. Тогда у Директории не появится оснований для напрашивающихся упреков. Генерал Клебер сумел бы выполнить любую задачу не хуже, чем сам генерал Бонапарт. Но как его убедить, что кампания в Египте не проиграна и что шансы на победу высоки, как и прежде. Клебер не поддался бы на лживые уговоры. Он слишком хорошо знал обстановку. Прямой, но преступный, по его мнению, приказ Клебер отказался бы выполнить, а авторитет его как военачальника остался бы непоколебленным. Наполеону пришлось бы посчитаться с высказанными суждениями. Впоследствии он пытался оправдаться, ссылаясь на то, что правительство предоставило ему ничем не ограниченную свободу решений. Самовольно покидая армию, генерал Бонапарт нарушал дисциплину. Его могли отдать под суд.
