Это был не просто военный поход, а демонстративный, полный символического значения поступок, который, однако, произвел эффект, прямо противоположный ожидаемому. Визирь уже осознал важность нового явления, наблюдавшегося как раз в эти годы: из-за Пиренеев к могиле апостола Иакова, знаменитой совершавшимися на ней чудесами, из года в год стекалось все больше паломников. Однако визирь не отдавал себе отчета в том, что этот культ укоренился уже по всей Европе, и известие об осквернении святилища отнюдь не посеяло страха и растерянности и не стало причиной охлаждения и забвения — напротив, оно вызвало бурный всплеск возмущения и одновременно воодушевления. Дело апостола Иакова становилось общим делом всего христианства: теперь речь шла не только о паломничествах, но и о защите могилы святого, которой угрожали «язычники».
При поддержке могущественного аббатства Клюни была довольно быстро создана целая сеть дорог, которые пересекали Германию, Италию и Францию, сходились у подножия Пиренеев и оттуда шли дальше в Галисию — через Наварру, Кастилию, Леон и Астурию — до самого Сантьяго. Дорога, ведущая к знаменитому святилищу, одновременно соединяла множество других мест поклонения (порой весьма важных), каждое из которых обрастало своими реликвиями, легендами, чудесами. Вдоль этой дороги строились мосты и приюты для паломников; создавались религиозные братства, которые заботились о странниках, давали им кров и лечили, если те заболевали в пути. Паломничества в Сантьяго вдохновлялись новым видом религиозности: его вызвало к жизни обновление церковных институтов, а также требованиями нравственной реформы, которые выдвигала часть духовенства того времени при поддержке тех, кто составлял окружение пап-реформаторов и аббатов клюнийского ордена. Встав в один ряд с традиционными местами поклонения — Римом и Иерусалимом, — дорога св. Иакова становилась символом нового понимания европейской действительности, отмеченной демографическим подъемом и экономическим возрождением. Энергичный клюнийский аббат Одилон — «король Одилон», как саркастически называли его недоброжелатели, — даже навлек на себя немало критики из-за своего увлечения экспедициями против мусульман: было ясно, что паломничество и борьба с иберийским исламом были тесно связаны между собой.
Дорога в Сантьяго — «Camino» — проходила (по крайней мере, первое время) в относительной близости к «ничейной зоне», отделяющей христиан от мусульман; поэтому паломничество довольно быстро приобрело и военное значение. Ходили легенды о том, что во время битвы под Клавихо в 884 году сам апостол, в ослепительно белом одеянии и на белоснежном скакуне, повел христиан в бой с врагами. С тех пор, согласно традиции давать государям прозвища, напоминающие об их победах, святой Иаков стал называться Матаморос — истребитель мавров (так Василий II, император Константинополя и победитель болгар, получил прозвище «Булгароктонос» — Болгаробойца).
Мы не можем сказать точно, с каких пор этот образ апостола-воина стал превалировать над первоначальным образом странника и чудотворца: до нас дошли довольно поздние его изображения, а воинский культ этого святого датируется XII веком. Вообще-то эта легенда была известна еще в 1064 году, когда христианские воины, прибывшие главным образом из Франции, осаждали Коимбру. Они уже знали о похожем случае, который произошел на Сицилии ровно за год до этого, во время битвы норманнов с сарацинами при Мерами: там в сражении принял участие сам св. Георгий с прикрепленным к копью белым стягом.
Сообщениями такого рода пестрит история норманнского завоевания Сицилии, а также того неоднозначного мероприятия, которое состоялось в 1096–1099 годах и обычно зовется «Первым крестовым походом». Это следует рассматривать в контексте придания конфликту с сарацинами религиозной окраски, что объяснялось не только пропагандой реформаторских кругов Церкви, но также растущим, хотя и смутным, энтузиазмом европейцев, пробуждением в них коллективного сознания, вновь обретенной готовностью сражаться и принять мученическую смерть за веру.
