Европа перед катастрофой, 1890–1914 полностью

В своеобразном международном диспуте совершенно иную концепцию сформулировал заочный оппонент немца Носке французский социалист Густав Эрве, противник и милитаризма и патриотизма. Когда-то он был последователем Деруледа, но ударился в другую крайность и приобрел одиозную известность, заявив во время баталий вокруг судьбы Дрейфуса: пока существуют военные казармы, он желал бы видеть французский триколор только на навозных кучах в их дворах. Ему запретили работать учителем, возбудили судебное дело за подстрекательство к бунту, большой общественный резонанс вызвал судебный процесс, на котором его успешно защищал Бриан. Эрве эмоционально изображал patrie, родину, Молохом, захватывающим рабочих бронированными челюстями, в которых они проливают кровь друг друга, и вел идеологическую кампанию не только против армии, но и против страны, за что его снова судили и даже подвергли тюремному заключению. «На мобилизационные приказы мы должны отвечать восстаниями!⁶⁰ – его заявления действительно казались подстрекательскими. – Все войны – дурацкие, кроме одной – гражданской». И на съезде французской социалистической партии в 1906 году, проходившем в разгар Марокканского кризиса, и на съезде партии в 1907 году ему удалось отразить эти сантименты в резолюциях. Все синдикалисты-интеллектуалы, обожатели Сореля, Бергсона и Ницше, восторгались его сентенциями. Они культивировали миф о всеобщей стачке, нисколько не думая о тех, кто должен ее проводить. Всеобщая конфедерация труда не участвовала в съездах СФИО. В любом случае всеобщая стачка предназначалась для целей революции, а не для предотвращения войны.

Жорес, главное действующее лицо партии, должен был снабдить съезд политической позицией. Твердо веря в то, что людям доступно создание хорошего общества, он видел в войне только смерть, не какое-то подспорье для рабочего класса, а лишь зло. Предотвращение войны вскоре станет его главной заботой. Долгое время Жорес считал всеобщую забастовку, предпринимаемую без должной организации средств и целей, «революционным романтизмом», тем не менее она оставалась для рабочего класса единственным инструментом, с помощью которого он мог продемонстрировать и применить свою силу для предупреждения войны. Жорес теперь был склонен поддержать идею всеобщей забастовки еще и потому, что для сохранения зыбкого единства СФИО важно было сделать некоторые уступки синдикалистскому крылу партии. Он понимал реалии не меньше, чем Бебель, но все-таки оставался идеалистом и разрешил проблему всеобщей стачки, придумав для себя формулу: если угроза войны действительно нависнет, то массы сами поднимутся и восстанут спонтанно, с достаточным накалом протеста и без какой-либо предварительной подготовки и организации. В данной области, очень серьезной, Жорес действительно, как сказали бы его критики, «думал своей бородой». Он согласился с текстом резолюции, менее четкой и ясной, чем у Эрве, но обязывавшей французский социализм использовать все формы агитации против войны, включая парламентские выступления, публичные митинги и демонстрации протеста, «даже всеобщую стачку и восстание».

Трудно сказать, Жорес на самом деле поверил или заставил себя поверить в то, что «неустанная агитация» даст свои плоды. И он не только призывал к агитации, а сам принимал в ней самое активное и непосредственное участие, выступая на митингах в поездках по стране. Тогда в Тулузе, Лилле, Дижоне, Ниме, Бордо, Гизе, Реймсе, Авиньоне, Тулоне, Марселе и, конечно же, в Кармо – фактически на любой железнодорожной станции во Франции ⁶¹ – можно было увидеть Жореса, сходящего с поезда с дорожным чемоданчиком в руках, «посланца мира». Он выступал и за рубежом – в Лондоне, Брюсселе и других столицах. В Англию он ездил с Вандервельде. Там они посетили Хатфилд ⁶², поместье Сесилов, заинтересовавшее его в гораздо большей мере, чем Оксфорд.