— Сифилитичка? Вот бы она оказалась сифилитичкой! Моя Фрида предпочла бы, чтобы я жил с сифилисом, чем умер с Железным крестом.
— А она недурна.
— Мне плевать.
— Пропустите. Вот моя банка, мясо первого сорта! Уговор дороже денег!
— Я даю две банки и прохожу два раза.
— Выше жопы не пукнешь.
— Где мы станем?
— Между грузовиками, там спокойнее.
— Снег на дворе.
— Может, дождемся весны?
— Мы сюда шутить пришли или сношаться?
— Пошли со мной, — сказал первый солдат.
Она пошла за ним. Грузовики были сбиты в кучу, как стадо овец. Солдат снял шинель и расстелил ее на снегу.
— Иди сюда. А ты мне нравишься.
— Правда?
— Правда.
— Значит, ты хочешь, чтобы я пришла еще.
— Да. Приходи завтра. Только не поздно. Мы уходим.
— Я могу прийти еще и послезавтра.
— Послезавтра мы уходим.
— Я могу прийти утром.
— Мы уходим на рассвете.
— Бедный
Один раз она все же спросила:
— Много еще осталось?
— Четыре парня.
— Дай мне сигарету.
— Ты с ума сошла, это запрещено.
— Почему?
— Грузовики начинены взрывчаткой. Это новая хитрость, для ракет. В Сталинград, понимаешь… Этого хватит, чтобы все взлетело на воздух.
— Да ну?
— Говорю же тебе… Когда едешь на таком грузовичке, от страха ни жив ни мертв! Малейшее столкновение — и не успеешь даже побледнеть…
— Да?
— Говорю тебе… Мы боимся даже резко тормозить!
Один из солдат не притронулся к ней. Он попросил:
— Ничего не говори ребятам…
— Я ничего не скажу.
— Спасибо… Мне так стыдно…
Другой все твердил:
— Скажи мне что-нибудь ласковое, погладь мне волосы…
Внезапно она почувствовала, как на шею капнули слезы. Она вытерла их с отвращением.
— Скажи мне что-нибудь нежное…
Она выгнула обе руки и уперлась ладонями в снег, чтобы почувствовать холодную чистоту. А потом спросила:
— Наверно, эта взрывчатка очень опасна?
— Еще бы!.. Мерзкая работенка.
— Малейшее столкновение…
— И мы все взлетим на воздух!
У последнего, пожилого, мужчины от нетерпения дрожал подбородок и тряслись руки.
— Маленькая девочка, — лепетал он. — Я поймал маленькую девочку. Совсем маленькую…
— Скажи, Лукас, сегодня или на Пасху?
— Отвяжись!
Она вернулась вечером. Старший Зборовский лежал в землянке, закрыв лицо руками.
— Это я.
Он вздрогнул и ничего не сказал. В очаге догорал огонь, и угли едва дымились.
— Казик.
Он продолжал молчать. Она посмотрела на его неподвижное, напряженное тело. Протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но ощутила, что от малейшего прикосновения этот человек перестанет владеть собой и разрыдается. Зося отдернула руку, помогая ему перебороть себя. Затем подождала, пока угаснут угли, чтобы он не мог видеть ее в темноте, и сказала:
— Они уходят послезавтра на рассвете.
Она услышала, как старший Зборовский заворочался на своем ложе.
— Взрывчатка, — сказала она. — Что-то новое… Достаточно одного толчка, чтобы все взлетело на воздух. Они говорят, для Сталинграда.
— Ты не забыла спросить, какие…
— Не забыла. Четыре грузовика везут продовольствие. Но их очень просто отличить: только у них есть прицепы.
— Ты уверена?
— Да, — прошептала она, вытирая слезы.
На другой день к Зборовскому пришел пан меценат и робко предложил свои услуги.
— Это задание не для пана мецената.
— Прошу вас, Зборовский!
— Пусть пан меценат не настаивает.
Адвокат схватил его за руку.
— Это мой единственный шанс стать достойным.
— Достойным? Чего? Кого?
— Ее.
Казик удивленно посмотрел на него: лицо пана мецената было худым и землистым, живот болел у него днем и ночью. Лес превратил его прекрасную шубу в лохмотья: теперь он носил ее, вывернув наизнанку, мехом наружу, и был похож на большого, доброго и немного грустного зверька, уставшего волочиться по снегу.
— Правда, пан меценат, эта шапка не по вам!
— Я знаю. Знаю прекрасно. И еще я знаю, что я трус: я больше не хочу этого, Зборовский, поймите же! У меня страшно болит живот, мне страшно хочется есть, мне ужасно холодно. Дайте мне выполнить это задание.
— Возвратились бы лучше к жене!
