Потом она отвернулась и стала смотреть на зарево заката. Ей было не по себе; она чувствовала себя виноватой и в то же время досадовала на себя за это чувство вины; мистер Брэнд, не сводивший с нее сейчас своих маленьких, добрых, настойчивых глаз, воплощал для нее множество наполовину погребенных обязательств, которые вдруг ожили и весьма внятно о себе заявили.
— У вас есть новые интересы, новые занятия, — продолжал он. — Не берусь утверждать, что у вас есть новые обязанности. Но у всех нас всегда есть старые, Гертруда, — добавил он.
— Откройте, пожалуйста, калитку, мистер Брэнд, — сказала она с невольным чувством, что с ее стороны это проявление малодушия, невыдержанности.
Однако он открыл калитку и посторонился, пропуская молодую девушку, потом закрыл ее за собой. Но до того, как Гертруда успела свернуть в сторону, он взял ее руку и несколько секунд не отпускал.
— Я хочу сказать вам одну вещь, — проговорил он.
— Я знаю, что вы хотите мне сказать, — ответила она и чуть было не добавила: «И знаю, как вы это скажете», но вовремя удержалась.
— Я люблю вас, Гертруда, — сказал он. — Очень люблю. Еще больше, чем прежде.
Он произнес эти слова именно так, как она и предполагала; она не в первый раз их слышала. Они лишены были для нее какого бы то ни было очарования, — ее это даже удивляло. Считается ведь, что женщина должна испытывать восторг, когда слышит такие слова, а ей они казались плоскими, безжизненными.
— Как бы я хотела, чтоб вы об этом забыли, — вымолвила она.
— Разве я могу… Да и почему? — спросил он.
— Я ведь ничего вам не обещала… не давала никаких обетов, — продолжала она, глядя ему в глаза, и голос ее при этом слегка дрожал.
— Но вы давали мне понять, что я имею на вас влияние. Вы открывали мне душу.
— Я никогда не открывала вам души, мистер Брэнд! — воскликнула с большой горячностью Гертруда.
— Значит, вы не были со мной так откровенны, как я предполагал… как все мы предполагали.
— При чем здесь все! — вскричала Гертруда.
— Я имею в виду вашего отца, вашу сестру. Вы же знаете, как они хотят, чтобы вы меня выслушали, какое это было бы для них счастье.
— Нет, — сказала она, — это не было бы для них счастье. Их ничто не может сделать счастливыми. Здесь никто не чувствует себя счастливым.
— Мне кажется, ваш кузен, мистер Янг… очень счастлив, — возразил мягко, чуть ли не робко мистер Брэнд.
— Тем лучше для него! — сказала Гертруда и снова чуть усмехнулась.
Молодой человек несколько секунд смотрел на нее.
— Вы очень изменились, — сказал он.
— Я этому рада, — заявила Гертруда.
— А я нет. Я знаю вас много лет. И я любил вас такой, какой вы были.
— Благодарю вас, — сказала Гертруда. — Мне пора домой.
Он в свою очередь усмехнулся.
— Вот видите — вы, несомненно, меня избегаете!
— Ну, так избегайте и вы меня, — сказала Гертруда.
Он снова на нее посмотрел.
— Нет, я не стану вас избегать, — ответил он очень мягко. — Но я предоставлю вас пока самой себе. Думаю, через какое-то время вы вспомните то многое, о чем вы сейчас забыли. Думаю, вы снова ко мне вернетесь. Я очень на это уповаю.
Заключенный в его словах упрек прозвучал с такой силой, что Гертруде нечего было на это ответить.
Мистер Брэнд отвернулся и, облокотившись на калитку, обратил лицо к прекрасному закатному небу. Гертруда, оставив его там стоять, снова пошла по направлению к дому, но, дойдя до середины соседнего поля, вдруг разрыдалась. Ей казалось, что слезы эти накапливались уже давно, и ей сладко было их пролить. Однако они быстро высохли. Была в Гертруде какая-то непреклонность, и после этого она ни разу уже больше не плакала.
