Она не была красива, однако лицо ее, даже когда на нем выражалось досадливое недоумение, казалось необыкновенно интересным и привлекательным. Не была она и в расцвете молодости, но очертания ее стройного стана отличались на редкость уместной округлостью, свидетельствуя о зрелости, ровно как и о гибкости, и свои тридцать три года она несла не менее легко, чем, должно быть, Геба (*1) несла своей тонкой в запястье рукой наполненный до краев кубок. Цвет лица у нее был, по выражению французов, несколько утомленный, рот крупный, губы слишком полны, зубы неровные, подбородок слегка расплывчат, нос толстоват, и, когда она улыбалась - а улыбалась она постоянно, - морщинки по обе стороны от него разбегались очень высоко, чуть ли не до самых глаз. Но глаза были прелестны - серые, сияющие, со взором то быстрым, то медлительно нежным, они искрились умом. Густые, темные, прихотливо вьющиеся волосы над низким лбом - единственной красивой чертой ее лица - она заплетала и укладывала в прическу, приводившую на ум женщин юга или востока - словом, что-то чужеземное. У нее был огромный набор серег, и она постоянно меняла их, этим тоже словно подчеркивая свою якобы принадлежность полуденным странам, свое яркое своеобразие. Как-то раз ей сделали за глаза комплимент, и, пересказанный, он доставил ей ни с чем не сравнимое удовольствие: "Вы говорите, красивая женщина? - удивился кто-то. - Да у нее все черты лица дурны". - "Не знаю, какие у нее черты лица, - возразил некий тонкий ценитель, - но держать так голову может только красивая женщина". Надо полагать, она не стала держать ее после этого менее гордо.
Наконец она отошла от окна и прижала к глазам ладони.
- Ужасно! - воскликнула она. - Я ни за что здесь не останусь, ни за что. - Она опустилась в кресло у камина.
- Подожди немного, детка, - ласково откликнулся молодой человек, продолжая рисовать.
Дама выставила из-под платья ножку; ножка была миниатюрна, а на туфельке красовалась огромная розетка. Несколько секунд дама пристально изучала это украшение, потом перевела взгляд на пылавший в камине пласт каменного угля.
- Нет, ты видел что-нибудь более безобразное, чем этот огонь? спросила она. - Видел ли ты что-нибудь более affreux [ужасное (фр.)], чем все вокруг?
Дама говорила по-английски идеально чисто, но то, как она вставила в свою речь французское словечко, показывало, что говорить по-французски ей не менее привычно, чем по-английски.
- По-моему, огонь очень красив, - сказал молодой человек, бросив взгляд в сторону камина. - Эти пляшущие поверх красных угольев синие язычки пламени чрезвычайно живописны. Чем-то это напоминает лабораторию алхимика.
- Слишком уж ты благодушен, мой милый, - заявила его собеседница.
Молодой человек отставил руку с рисунком и, склонив набок голову, медленно провел кончиком языка по нижней губе.
- Благодушен, не спорю, но не слишком.
- Нет, ты невозможен, ты меня раздражаешь, - проговорила, глядя на свою туфельку, дама.
Молодой человек что-то подправил в рисунке.
- Ты, видно, хочешь этим сказать, что раздражена?
- Да, тут ты угадал! - ответила его собеседница с горьким смешком. Это самый мрачный день в моей жизни. Ты-то ведь в состоянии это понять.
- Подожди до завтра, - откликнулся молодой человек.
- Мы совершили страшную ошибку. Если сегодня в этом можно еще сомневаться, завтра никаких сомнений уже не останется. Ce sera clair, au moins! [По крайней мере все будет ясно! (фр.)]
Молодой человек некоторое время молчал и усердно трудился над рисунком. Наконец он проговорил:
- Ошибок вообще нет и не бывает.
- Вполне вероятно - для тех, кто недостаточно умен, чтобы их признать. Не замечать собственные ошибки - какое это было бы счастье, - продолжала, по-прежнему любуясь своей ножкой, дама.
- Моя дорогая сестра, - сказал, не отрываясь от рисунка, молодой человек, - раньше ты никогда не говорила мне, что я недостаточно умен.
- Что ж, по твоей собственной теории, я не вправе признать это ошибкой, - ответила весьма резонно его сестра.
Молодой человек рассмеялся звонко, от души.
- Тебя, во всяком случае, моя дорогая сестра, бог умом не обидел.
- Не скажи - иначе как бы я могла это предложить.
- Разве это предложила ты? - спросил ее брат.
Она повернула голову и изумленно на него посмотрела.
- Ты жаждешь приписать эту заслугу себе?
- Я готов взять на себя вину, если тебе так больше нравится, проговорил он, глядя на нее с улыбкой.
- Ах да, тебе ведь все равно, что одно, что другое, ты не станешь настаивать на своем, ты не собственник.
Молодой человек снова весело рассмеялся.
- Если ты хочешь этим сказать, что у меня нет собственности, ты, безусловно, права!
- Над бедностью не шутят, мой друг, это такой же дурной тон, как и похваляться ею.
- О какой бедности речь? Я только что закончил рисунок, который принесет мне пятьдесят франков.
- Voyons! [Ну-ка посмотрим! (фр.)] - сказала дама и протянула руку.
Он добавил еще два-три штриха и вручил ей листок. Бросив взгляд на рисунок, она продолжала развивать свою мысль:
