Смеляков проворчал:
— Вы что от него хотите, чтобы он вам новый Краткий курс ВКП(б) написал?
Преображенский покачал головой:
— Тут месяца на три работы.
Евтушенко сказал: хватит трех дней.
Через три дня собрались в том же составе. Все было сделано. Поликарпов зачитал вслух все новонаписанное.
— Кажется, неплохо. Но вот о партии как-то уж очень мало. Может быть, ты еще бы поработал — гроханул бы этак строк семьсот, а то и тысячу?
Смеляков не выдержал:
— Да вы что! Маяковский и то за всю жизнь только десять строк о партии написал. А я вот, например, ни одной…
«Братская ГЭС» вышла в четвертом номере. Строчечных поправок было 593.
«Когда в 1964 году в мастерской художника Олега Целкова я показал Артуру Миллеру верстку поэмы, испещренную красными карандашами, он был потрясен:
— Как вы можете писать в таких условиях? Что за люди вас так мучают?
Я показал ему на картину Целкова, где самодовольные уроды кромсали ножами живое тело разрезанного арбуза».
Когда сняли Хрущева, ничего внятного народу не было сказано. У Евтушенко в те октябрьские дни намечался отъезд в Италию, накануне которого его вызвал Поликарпов.
— Есть такое мнение. Надо отложить твою поездку. И вообще, чего ты там не видел, в этой Италии? Я вот, например, даже в Крыму ни разу не был. В общем, пиши телеграмму, что ты болен.
— Не буду писать никакой телеграммы. Я уже писал одну такую в Америку — стыдно потом было. Да и разве можно начинать новому первому секретарю партии свою деятельность с запрещения поездок писателей? Ведь именно так это будет интерпретировать реакционная пресса…
Поликарпов задумался.
— Обожди меня здесь, — сказал он и вышел.
Вернулся он через полчаса.
— Политическая ситуация с поездкой изменилась. Есть такое мнение — тебе надо ехать в Италию.
Он тут же позвонил в Союз писателей по вертушке.
— Отправляйте товарища Евтушенко завтра в Рим.
— Дмитрий Алексеевич, а как же мне отвечать на пресс-конференциях, если меня спросят, в чем все-таки причина снятия Хрущева?
Поликарпов задумался.
— В общем, так. Давай увидимся сегодня в семь вечера у Суркова.
Алексей Сурков был важным литсановником.
Ровно в семь за окнами сурковского кабинета появилось огромное черное тело «Чайки», оттуда вышел Поликарпов в традиционной серой велюровой шляпе, в таком же сером габардиновом плаще и с ярко-оранжевой клеенчатой папкой под мышкой. Разговор неожиданно оказался коротким.
— Значит, едешь?
— Еду…
— В Италию?
— В Италию, в Италию, — заверил его Сурков.
Поликарпов положил на стол оранжевую папку.
— Тут все, что надо. Держись в этом направлении. Но откроешь папку лишь в воздухе.
Папку открыли сразу же по уходе Поликарпова. Там лежали пустые бумажки — вырезки из «Правды», тассовские информации, брошюра Политиздата об октябрьском пленуме.
Суркова прорвало. Содрогаясь от нервного хохота, он в ярости затряс этими бумажками.
