Эпизод с «отравлением» Ежова занял не так уж много места на процессе «правотроцкистского блока». Правда, Вышинский, обрадованный тем, что хоть одно из приписываемых подсудимым преступлений может быть подтверждено какими-то вещественными доказательствами (экспертным заключением по поводу обнаруженных в рабочем кабинете Ежова следов ртути, анализами его мочи и т. д.), готов был сделать данный сюжет чуть ли не центральным пунктом процесса. Но Ежов, понимая, что излишнее внимание к его персоне может выглядеть как проявление нескромности с его стороны, убедил Вышинского не делать этого. Однако и то, что осталось, возможно, не очень понравилось вождю. Хотя проявившееся вскоре после процесса охлаждение Сталина к Ежову имело в своей основе совершенно другие причины, не исключено, что некоторое выпячивание роли Ежова в ходе процесса «правотроцкистского блока» также могло наложить определенный отпечаток на отношение Сталина к своему верному оруженосцу.
Радикальная чистка советского общества постепенно приближалась к своему завершению, и в связи с этим Сталин не мог не задумываться над тем, что же делать дальше с Ежовым. Из поступающих со всех сторон писем и заявлений граждан вождь знал, что нахлынувшая на страну волна террора воспринимается многими как самодеятельность органов НКВД, и в этих условиях оставлять в своем ближайшем окружении Ежова — значило бы признать, что никакой самодеятельности в действительности не было, а все происходившее делалось с ведома и по поручению верховной власти.
Следовательно, с Ежовым необходимо было расстаться. Но как? Можно было, конечно, пойти обычным путем и после того, как массовая операция закончится, отстранить его от занимаемой должности, объявив стране, что он был замаскированным врагом, проводившим по заданию иностранных разведок необоснованные репрессии против советского народа.
Однако этот вариант был совершенно неприемлем по нескольким причинам. Во-первых, сразу же возникал вопрос, куда смотрел сам Сталин, как мог он так ошибиться в своем «верном ученике», почему оставил его без какого-либо контроля, позволив в считанные месяцы репрессировать сотни тысяч ни в чем не повинных людей.
Во-вторых, если признать, что проводившиеся в стране репрессии были необоснованными, то необходимо будет пересматривать все судебные и следственные дела, объявлять пострадавших невиновными и освобождать из тюрем и лагерей тех, кто сумел уцелеть.
В-третьих, ближайшее окружение Сталина прекрасно знало, чьи указания Ежов так усердно выполнял все это время, и попытаться теперь свалить ответственность на него — значило бы предстать перед соратниками не мудрым правителем, каким все привыкли его считать, а человеком трусливым, коварным, способным в следующий раз точно так же поступить и с любым из них.
Таким образом, вариант, предполагающий публичные обвинения в адрес Ежова, не подходил, нужно было придумать что-то другое.
В конце концов Сталин остановился на схеме, предусматривающей мягкий, постепенный вывод Ежова из игры без каких-либо официальных обвинений в его адрес. В то же время сам факт удаления Ежова с политической сцены свидетельствовал бы о том, что оказанного ему высокого доверия он не оправдал и что в важной и ответственной работе по искоренению врагов народа им были допущены какие-то серьезные просчеты и ошибки.
Сталин не мог, конечно, рассчитывать на то, что его репутация в этом случае совсем не пострадает. В конце концов именно он вознес Ежова на политический пьедестал, он поручил ему бороться с врагами, и он же должен был присматривать за его деятельностью. Однако выйти из данной ситуации совсем без потерь было все равно невозможно, а при таком варианте они оказывались все же меньше, чем при каком-то другом.
Решив в общем виде, что делать с Ежовым, надо было придумать теперь, как все это осуществить чисто практически. В качестве первого шага можно было подыскать ему какую-нибудь дополнительную должность. Когда после окончания периода массовых репрессий нужно будет, не привлекая особого внимания, убрать его с поста наркома внутренних дел, чрезмерная загруженность работой должна будет стать убедительным аргументом в пользу того, чтобы уменьшить бремя возложенных на него обязанностей за счет НКВД. Кроме того, перегруженность делами станет хорошим предлогом для назначения в помощь Ежову опытного заместителя, который впоследствии мог бы возглавить наркомат.