«Дорогой товарищ Сталин, — писал Ежов. — Посылаю заслуживающее серьезного внимания заявление начальника УНКВД по Воронежской области Дукельского. Дукельского я принял. В разговоре со мной он дополнительно сообщил ряд чрезвычайно важных подробностей как по существу своего заявления, так и по другим делам. Он назвал мне несколько фамилий ответственных работников НКВД, которых прямо подозревает в замазывании троцкистских дел… Подробности сообщу при личном докладе. По-моему, дело требует серьезного расследования»{202}.
То что Ягода и его ближайшие помощники уже не соответствуют тем задачам, которые сейчас приходится решать НКВД, а тем более предстоит решать в будущем, Сталин знал и сам. И дело было не только в прежней близости Ягоды к правым, с которыми предстояло серьезно разбираться в ближайшее время, но и в самом стиле его работы. Уже давно стало очевидно, что полностью положиться на него нельзя: до какого-то момента он проявляет полную лояльность, а затем начинаются колебания. Порученная работа так или иначе выполняется, но часто, особенно в последний период, приходится его подталкивать и следить за тем, чтобы дело было доведено до конца. А между тем наступало такое время, когда у руля НКВД должен был стоять не просто технический исполнитель идущих сверху указаний, а человек, способный к активным самостоятельным действиям, готовый и сам воодушевиться поставленной задачей и увлечь за собой коллектив единомышленников.
Присматриваясь к Ежову, Сталин видел в нем необходимые задатки, возможно, что и указание подключиться к работе следствия по делу подпольной троцкистской организации было дано ему в феврале 1936 г. с расчетом на перспективу. За прошедшие полгода, вникая во все тонкости чекистской работы, Ежов уже хорошо вошел в курс дела и теперь вполне мог заменить Ягоду на посту наркома внутренних дел.
В конце сентября 1936 г. Сталин вызвал Ежова в Сочи. Беседа с ним окончательно убедила вождя в правильности принятого решения, и вечером 25 сентября за подписью Сталина и отдыхающего вместе с ним А. А. Жданова членам Политбюро, остающимся в Москве, была отправлена телеграмма следующего содержания:
«
На следующий день назначение Ежова наркомом внутренних дел СССР было утверждено решением Политбюро и продублировано соответствующим постановлением Президиума ЦИК СССР. Начинался новый период в жизни страны, получивший в дальнейшем короткое, но емкое название — «ежовщина».
Несколько дней спустя после назначения Ежова наркомом внутренних дел Л. М. Каганович в письме к отдыхающему в Кисловодске другому члену Политбюро, Г. К. Орджоникидзе, так охарактеризовал это событие:
