В ходе следственных мероприятий преступные планы, якобы существовавшие у обвиняемых, постепенно обрастали дополнительными подробностями, однако они в основном уточняли уже известные «факты», и в отсутствие новых ярких показаний следствие со временем стало топтаться на месте. Нужен был прорыв за пределы замкнутого круга одних и тех же свидетельств, и 4 декабря 1936 г. это наконец произошло.
В тот день заговорил К. Б. Радек. Больше двух с половиной месяцев подручные Ежова убеждали арестованного в сентябре 1936 года Радека подтвердить полученные от Сокольникова, а затем от Пятакова (а еще раньше — от Каменева) сведения о его участии в деятельности запасного центра контрреволюционной организации бывших оппозиционеров, и наконец их терпение было вознаграждено. Получив, по-видимому, от Ежова какие-то гарантии в отношении своей дальнейшей судьбы, Радек прервал затянувшееся молчание, и показания, полученные от него 4 декабря и в последующие дни, сразу же позволили следствию выйти на качественно новый уровень. Дело в том, что, наряду с признаниями в террористических замыслах троцкистов (что было уже не ново), Радек уделил много места внешнеполитическим аспектам деятельности «заговорщиков», и эта часть его показаний оказалась наиболее ценной.
Справедливости ради следует сказать, что Радек не был первооткрывателем данной темы, поскольку еще раньше международной проблематики касался в своих показаниях и Сокольников. Так, в ходе допроса, состоявшегося 20 октября 1936 г., он заявил, что при разговорах в 1934 г. с английским журналистом С. Тальботом сообщил последнему о намерениях оппозиции, придя к власти, предоставить английской промышленности большие заказы, английским концессиям — широкие возможности для работы в СССР, а также о согласии признать дореволюционные долги России и полностью отказаться от помощи Коминтерну{227}. Однако внешнеполитические сюжеты Радека были гораздо более выигрышными; поскольку, во-первых, касались контактов не с почтенной, хотя и враждебно настроенной по отношению к СССР, Великобританией, а с фашистской Германией и, во-вторых, выставляли в неприглядном свете главного врага Сталина — Троцкого.
Радек сообщил, что Троцкий, установивший якобы прочные контакты с германскими властями, поставил их в известность о том, что после прихода к власти троцкистско-зиновьевский блок готов пойти на значительные уступки по отношению к Германии. Это выражалось бы в льготных условиях для экспорта немецких товаров в СССР, в снижении цен на советские товары, экспортируемые в Германию, в допущении немецкого капитала к эксплуатации природных богатств страны, а также в некоторых территориальных уступках{228}.
В случае войны между Германией и Советским Союзом, на что, по словам Радека, Троцкий возлагал большие надежды, «троцкисты-командиры могли бы даже отдельные проигранные бои использовать как доказательство якобы неправильной политики ЦК ВКП(б), вообще бессмысленности и губительности данной войны. Они, — продолжал фантазировать Радек, — также могли бы, пользуясь такими неудачами и усталостью красноармейцев, призвать их бросить фронт и обратить оружие против правительства. Это дало бы возможность немецкой армии без боев занять оголенные участки и создать реальную угрозу разгрома всего фронта»{229}. В этих условиях заговорщики, опираясь на части, возглавляемые троцкистами-командирами, получили бы реальный шанс осуществить захват власти в стране.
«Признания» Радека стали тем недостающим звеном, из-за отсутствия которого предстоящий суд мог превратиться в простое продолжение новосибирского процесса. Теперь же появилась возможность придать готовящемуся действу необходимые масштабность и остроту. Судя по тому, какое развитие внешнеполитическая тематика получила в последующих показаниях Сокольникова, Пятакова, да и самого Радека, Сталин сразу же оценил перспективность данного направления и поручил Ежову обратить на него особое внимание.
Ежов постарался, и не прошло и трех недель, как в его распоряжении оказался внушительный набор преступных изменнических планов, которые лидеры несуществующей контрреволюционной организации, уступая давлению следователей, приписали и себе, и, особенно, конечно же, Троцкому.
