«Полагая, что все это является следствием неправильной работы в отделах и что нарком об этом не знает, я при своих служебных докладах Ежову ставил его в известность и обращал его внимание на те или иные вопиющие упущения в работе. В частности» я обращал его внимание на ряд протоколов допросов арестованных, вызывающих большие сомнения в своей правдивости, обращал внимание на справки на арест, представлявшиеся Ежову на санкцию — на их необоснованность, требующую проверки и уточнения, указывал на вопиющие безобразия (преступления), допускаемые при проведении массовых дел.
Однако, к моему удивлению, Ежов никак не реагировал на мои серьезнейшие сигналы, а, по своему обыкновению, отмалчивался, ничего не говоря. Ряд заявлений и документов, которые я ему докладывал как подтверждение и иллюстрацию моих сигналов, Ежов даже не читал, возвращая их мне.
Как-то при очередном докладе, когда я докладывал о творящихся безобразиях в оперативной работе… Ежов вдруг вскочил взбудораженный и обратился ко мне с гневом: «Я считал вас более разумным, чем вы оказались, далеко вам до Дейча, ни черта вы не понимаете, без году неделя чекист, а лезет со своими разоблачениями. Я лучше вас знаю, что делается в наркомате. Никаких преступлений в НКВД нет, все, что проводится, проводится с моего ведома, по моим директивам, точно по моим указаниям. Или, может быть, вы и меня считаете преступником?»{311}
Прошло лишь три недели после начала «массовой операции», а из регионов уже стали поступать просьбы о выделении дополнительных лимитов на репрессирование, и постепенно процедура получения очередных лимитов начала приобретать черты социалистического соревнования, хорошо знакомого рабочим и служащим, занятым в отраслях народного хозяйства. Местные чекисты, стремясь засвидетельствовать перед центром свою решимость в деле окончательного искоренения «врагов народа» и боясь показаться в этом вопросе менее энергичными, чем их коллеги, старались как можно быстрее реализовать установленные им квоты на репрессирование и получить новые задания. Руководство в Москве всячески поощряло такую активность своих подчиненных. Свидетельствует бывший сотрудник Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Г. Н. Лулов:
«Вокруг этих лимитов была в наркомате создана такая атмосфера: тот из начальников НКВД, кто скорее, реализовав данный ему лимит в столько-то тысяч человек, получит новый, дополнительный лимит, тот рассматривался как лучший работник, лучше и быстрее других выполняющий и перевыполняющий директивы Н. И. Ежова по разгрому контрреволюции. Я очень хорошо помню, как такие начальники УНКВД, как Радзивиловский (Иваново) и Симановский (Орел), заходя ко мне после того, как их принимал Н. И. Ежов, с гордостью рассказывали, что Николай Иванович похвалил их работу и дал новый, дополнительный лимит»{312}.
