8 декабря 1934 г. Ежов, Агранов и Косарев были вызваны в Москву для отчета о ходе расследования. В рабочем кабинете Сталина в Кремле в присутствии членов Политбюро, а также наркома внутренних дел СССР Г. Г. Ягоды и начальника Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Г. А. Молчанова состоялось обсуждение сложившейся ситуации, которая выглядела далеко не блестяще. До окончания срока расследования, который в соответствии с принятым в день убийства Кирова постановлением ЦИК СССР определялся в десять дней, оставалось всего три дня, однако завершить в кратчайший срок начатое дело никакой возможности не было, и фактически следствие зашло в тупик.
Заявления полусумасшедшей Волковой вряд ли можно было принимать всерьез, и, хотя чекисты, выполняя указания вождя, вынуждены были ими заниматься, ясно было, что никакого результата это не даст. Среди знакомых и бывших сослуживцев Николаева, арестованных к этому времени, многие примыкали в прошлом к зиновьевской оппозиции, однако свидетельств их участия в убийстве Кирова обнаружить не удалось, а сами они категорически отрицали свою причастность к данному преступлению: Что же касается Николаева, то после того, как он отказался от своих признательных показаний и едва не покончил жизнь самоубийством, убедить его вернуться на путь сотрудничества со следствием было почти невозможно.
Оставался, правда, латышский след, и, по мнению чекистов, это было наиболее перспективное направление.
Однако у Сталина оказалось другое мнение. Работу над латвийским вариантом тоже, конечно, необходимо было продолжать, но основное внимание следовало сосредоточить на выявлении стоящей за спиной Николаева организации бывших зиновьевских оппозиционеров — наверняка ведь не случайно, так много их оказалось среди его знакомых. Ну а мотив преступления вполне очевиден: в свое время Киров отобрал у Зиновьева власть в городе, и теперь зиновьевцы ему отомстили.
Конечно, в оставшееся время завершить следствие вряд ли удастся, поэтому необходимо будет продлить его еще на 10 дней.
Принятое Сталиным решение порождало две проблемы — техническую и политическую. Первая возникала в связи с неясностью, как за 12–13 дней уговорить Николаева дать показания на его знакомых и бывших сослуживцев и тем более как за то же время убедить их самих подтвердить эти пока еще не полученные показания.
Вторая проблема была связана с тем, что обвинение в политическом убийстве, предъявленное бывшим представителям одной из групп оппозиции, сразу же разрушало ту, пока еще хрупкую, атмосферу замирения, которая постепенно утверждалась в партии после XVII съезда ВКП(б) и за которую было заплачено долгими годами жесточайшей внутрипартийной борьбы, сотнями арестованных и сосланных коммунистов.
На первый вопрос ответ был простой. Для того партия и проявляет неустанную заботу об органах госбезопасности, чтобы они были в состоянии успешно решать любые задачи, которые ставит перед ними руководство страны. Тем же, кто не может или не хочет выполнять возложенные на него обязанности так, как того требуют обстоятельства, в НКВД делать нечего.
На второй вопрос тоже имелся ответ, но делиться им Сталин ни с кем не собирался. Да, действительно, накануне и особенно после XVII съезда ему пришлось несколько ослабить репрессивную политику, вернуть из ссылки некоторых влиятельных представителей оппозиции, раскаявшихся в своих поступках и запросившихся обратно в партию.
Приходилось закрывать глаза и на доходившие до него сведения о нелояльных по отношению к нему выходках тех или иных «товарищей по партии». В первую очередь, это касалось так называемых «старых большевиков», которые, считая себя чуть ли не ровней ему, Сталину, в приватных беседах иной раз позволяли себе такие оценки его деятельности, за которые любой беспартийный давно бы уже отправился на лесоповал. Однако допущенная им строго дозированная либерализация не являлась самоцелью, а была лишь средством укрепления власти в конкретных исторических условиях. Практика показала, что доступные в ту пору методы (увольнение с работы, исключение из партии, направление в политизолятор[30] или ссылку) полностью и окончательно подавить инакомыслие в партии не могли, а раз так, то лучше было сделать вид, что такая цель и не преследовалась и что, как только основные оппозиционные группировки оказались разгромлены, отпала и необходимость в излишней жесткости внутрипартийного режима. В противном случае рано или поздно недовольство постоянным закручиванием гаек могло прорваться наружу, и, кто знает, сколько бы усилий» пришлось тогда затратить, чтобы удержать власть.
