«Проверка партийных документов, — говорилось в постановлении, — осуществляется формально-бюрократически, партбилеты проверяются наспех, акты составляются безответственно, во многих парторганизациях лично секретари этим делом не занимаются, передоверяя его второстепенным работникам, в случае сомнений в подлинности партбилетов не выявляется по существу личность владельцев партбилетов, В результате этого… нет никакой гарантии, что чуждые элементы после проверки не останутся в рядах ВКП(б)»{145}.
Еще более доходчиво имеющиеся у Сталина претензии к местным партработникам сформулировал Ежов, который накануне принятия постановления беседовал с представителями Западного обкома.
«Вам надо, Западной области, учесть, — указывал Ежов, — что у вас особенно много всякой сволочи, шпионов и т. д. Если вы на 4 тысячи [проверенных коммунистов] отобрали только 150 билетов, то это значит, что вы ничего не сделали, никакой проверки у вас не было. По другим организациям мы имеем отобранных билетов 16–18 %, а у вас на 4 тысячи только 150. Это чепуха»{146}.
Решением Политбюро проверка в Западной области и ряде районов других областей была признана несостоявшейся, и ее предложено было провести повторно, а особо отличившийся секретарь Починковского района Западной области В. П. Степанов, проверявший по 80 человек в день, был исключен из партии. Постановление Политбюро обсуждалось во всех парторганизациях, почти везде были созваны повторные инструктивные совещания секретарей райкомов, и фактически с этого момента проверка началась по-новому, превратившись из технической процедуры, каковой она выглядела первоначально и каковой продолжала формально считаться, в самую настоящую партийную чистку, только гораздо более жесткую, чем раньше.
В прежние времена, когда чистку парторганизаций проводили специальные комиссии, присылаемые «сверху», особой активности от коммунистов ждать не приходилось, наоборот, был интерес прикрыть «своих», чтобы организация выглядела как можно лучше. Как выразился Ежов, «люди рассказывали свои вымышленные автобиографии и проходили чистку под аплодисменты»{147}. Теперь же все проверялись аппаратом собственных организаций, скрыть от которых те или иные моменты своей биографии было гораздо труднее, тем более в условиях, когда главным показателем результативности проверки стал процент исключенных из партии.
Таким образом, если раньше в лучшем положении оказывались организации, в которых число не прошедших чистку коммунистов было относительно небольшим, то теперь, наоборот, каждый партийный коллектив был заинтересован в том, чтобы отправить за борт как можно больше своих членов, продемонстрировав тем самым подлинно большевистскую принципиальность и бдительность.
В соответствии с полученными из Москвы указаниями наиболее тщательной проверке подвергалось социальное происхождение (не является ли выходцем из классово-чуждой среды, скрывшим это от партии), деятельность в период Гражданской войны, членство в других партиях до вступления в ВКП(б), отношение к внутрипартийной оппозиции в 20-е годы и так далее. При малейшем подозрении сообщаемые данные надо было подтверждать документально. В результате с началом второго этапа проверки на партийные архивы обрушилась лавина запросов, касающихся уточнения анкетных данных проверяемых коммунистов и фактов их политической биографии. При подготовке ответов архивистам приходилось просматривать материалы партийных чисток 20-х годов, протоколы и стенограммы съездов, конференций, совещаний, собраний, и, если в них обнаруживалось какое-нибудь выступление интересуемого лица с позиции, отличной от тогдашней «генеральной линии», соответствующий текст включался в справку-ответ в качестве вещественного доказательства антипартийных взглядов проверяемого.
