– Именно. Ламаар предложил Игу двести пятьдесят штук наличными. Иг знал, что он тут лишний, и согласился взять деньги. Однако прежде ему пришлось официально отказаться от авторских прав на все, что он сделал, пока работал в «Ламаар студиоз». Представляешь, сколько бы Иг имел сегодня, если бы его не ободрали как липку? Более миллиарда, вот сколько. Ларс-то помер, но у него остался сын, и этот сын чуть не всю сознательную жизнь отстаивал свои права на Ламааровы денежки. Правда, до сих пор не отстоял ни цента.
– Так ты думаешь, Дэнни Иг замочил парня в кроличьем костюме, чтобы поквитаться с «Ламаар студиоз»?
– В двух словах. – Большой Джим сделал паузу, и мы оба расхохотались. – Да, я так думаю. Если я ошибаюсь и Элкинса убили родители изнасилованного ребенка, ты очень скоро это поймешь. Но если я таки разгадал значение флипбука и если Ламааровы персонажи станут умирать как мухи, знай: это хорошо спланированная месть. Конечно, в каждой крупной компании найдется сотня-другая недовольных сотрудников, но только один человек на свете ненавидит Ламаара настолько сильно, чтобы мстить ему таким образом, и человек этот – Дэнни Иг, сын Ларса Ига.
– Если все, что ты мне рассказал, не тайна за семью печатями, Дэнни должен отдавать себе отчет в том, что в списке подозреваемых он первый.
– Не волнуйся, уж он позаботится о железном алиби. Может, на время убийств свалит за океан.
– Выходит, он нанял киллера.
– Знаешь, ничего удивительного, что человек, которого накололи на миллиард баксов, совершает не совсем логичные поступки. Кстати, Ламаар все-таки выпустил мультфильм про Гражданскую войну. Под названием «Наша сила – в единстве». Критики сделали вид, что никакого мультфильма не было. А кассирам и вид делать не пришлось. Это был единственный провал Дина Ламаара.
– Огромное спасибо, папа. Тебе бы самому сценарии писать. Я твой должник. Извини, что назвал тебя старым индюком.
– Разве ты назвал меня индюком?
– Ну, не назвал, так подумал.
Большой Джим поднял свою большую ладонь и медленно отогнул средний палец. Точь-в-точь как во флипбуке.
– Мой жест не означает «номер один», – пояснил он. Нет и не может быть более нежной любви, чем любовь отца к сыну и сына к отцу.
Мы поговорили еще минут десять. Я собирался пожелать Джиму спокойной ночи, как вдруг Скунсик подскочил и залаял.
– Гости? – предположил Большой Джим, бросив на меня недоумевающий взгляд.
Зазвенел звонок. Скунсик бросился бежать к входной двери. Я не отставал. Я отодвинул щеколду и распахнул дверь. На пороге стоял мой младший брат Фрэнки. Выглядел он так, словно его переехал поезд.
Фрэнки явно не брился и не причесывался уже несколько дней. Одежда его была в таком состоянии, будто он в ней спал. Однако расширенные зрачки говорили о том, что Фрэнки не спал вовсе; в глазах полопались сосудики, веки воспалились. В руках он держал черную суконную сумку, которую, едва переступив порог, уронил на пол. Я знаю, мой брат не употребляет наркотики, однако вид у него сейчас был как у кандидата в наркодиспансер.
– Майк? – Фрэнки опешил, будто в доме отца встретил совершенно незнакомого человека. В его голосе отчетливо слышался страх. – Вот не думал… Не знал, что ты здесь.
– Да, на твое счастье, я здесь.
Вонял он еще хуже, чем выглядел. Букет из перегара, пота и засохшей блевотины составлял ядро, а ни с чем не сравнимое амбре, которое вырабатывают гормоны страха, пошло на шлейф.
У меня за спиной вырос Джим. Фрэнки попытался обнять необъятное. Фрэнки ниже меня на целых четыре дюйма, и вообще он у нас субтильный, в мамину родню. Большой Джим сгреб его, точно тряпичную куклу, и прижал к своему большому сердцу.
Фрэнки уткнулся лицом в могучую отцовскую грудь, пытаясь втиснуться поглубже, ввернуться точно шуруп, припасть к родному колодцу и испить утешения. Позвоночник его, как у собаки Павлова, откликнулся на повторное, еще более крепкое объятие любящего отца. Я стал свидетелем пресловутого физического контакта между родителем и чадом, невербальное значение которого выражается на вербальном уровне следующим образом: «Пока ты со мной, малыш, ты в безопасности». И когда Фрэнки уловил позывные Джима, мужество его расползлось по швам и субтильное тело сотрясли рыдания.
– Папа! – всхлипывал Фрэнки. – Папа, я по уши в дерьме!
Не выпуская младшенького из объятий, Джим повернулся ко мне – и стал вторым человеком за день, пытающимся общаться со мной при помощи кода. Он заговорил шепотом, чтобы не потревожить малыша, забравшегося в кокон родительской любви. Сквозь подвывания Фрэнки я не различал слов – пришлось читать по губам. А губы говорили: «Эр-эн».
Эти две буквы мы, благодаря маме, усвоили раньше остальных. Маму, в свою очередь, научил им дедушка, ее отец. Одному Богу известно, сколько поколений до рождения дедушки пользовались кодом РН.
