В Сухуми приехал Юрии Либединский. Вместе с другом решили посетить Николая Островского. Звонил Либединскпй. Трубка телефона была уже в руках, номер вызван, а на душе смутно, как вспоминал потом Либединский. Он уже пожалел, что поторопился и позвонил… Видеть такие страдания и не знать, как им помочь? Слова сочувствия? Но можно ли будет их сказать?
— Мы с Фадеевым хотели бы встретиться с товарищем Островским, если для него это неутомительно.
— Сейчас… — ответили им.
Секунды Либединский простоял с безмолвной трубкой в руках. И вдруг очень приятный молодой голос, который сразу же показался ему знакомым, спросил:
— Юрий, это ты?
— Да, — ответил Либединский. — Мы бы хотели увидеться с товарищем Островским.
— Так у телефона я, Островский… — со смешком ответил голос. — Я очень буду рад встретиться с вами, ребята.
И вот переход от южного горного солнца, синего неба в полутемную комнату, в которой господствует кровать. На ней неподвижное иссохшее тело, серое, словно известковое лицо. Пришедшие стоят ошеломленно, молчат. Но вот снова тот же голос — ив нем дружба, молодость, жизнь — с ласковым смешком спрашивает:
— Ну, как, трудновато было до меня добраться?
— Хорошо, что тебя так охраняют, а то тебе не было бы покоя, — говорит Фадеев.
— Да… — отзывается Островский. — Такое мое положение. Если бы я мог, взял бы стопу бумаги да забрался подальше… Да чего вы стоите? Садитесь, садитесь, ребята!
Островский прислушивается к тому, как они рассаживаются, и продолжает:
— Добивалась тут меня одна дивчина. Проскочила охрану у ворот, проскочила охрану у дома, слышу — она уже в комнате: «Нет, я должна его увидеть!»
И Островский своим гибким, с богатыми интонациями голосом очень забавно передает неистовость девушки:
— Лежу здесь скованный, чувствую себя крепостью, которую берут приступом, и думаю: «Милая девушка, если бы этот напор употребить для достижения какой-нибудь действительно достойной цели…»
Фадеев и Либединский смеются. Островский рад. Он помог им справиться с чувством неловкости, помог с легкостью и непринужденностью, помог своим молодым непобедимым духом.
Фадеев обещал зайти снова, чтобы обстоятельно поговорить о романе «Как закалялась сталь», но не смог, так как был срочно вызван в Москву.
Как всегда, столица встретила Фадеева потоком людей и машин на улицах, объятиями и поцелуями друзей. Талант Фадеева получил новое признание. Критический обстрел, которому он подвергался за первую и вторую книги, закончился. Его поздравляли с успехом новой книги, признанной лучшим произведением литературы 1935 года. Как хотелось Фадееву в эти дни побывать у Алексея Максимовича Горького, услышать мнение учителя и старшего товарища! Но Горький был тяжело болен, и 18 июня 1936 года великого писателя не стало.
Тысячи людей прощались с Горьким в Колонном зале Дома союзов. Менялись почетные караулы. В одном из них вместе с другими писателями стоял Александр Фадеев. «Правда» в числе других материалов опубликовала и некролог Фадеева «Друг и учитель трудящихся».
В дневнике молодого Александра Твардовского есть запись: «Замечательно высказался мой милый Фадеев: «Склоним же наши знамена перед великим рабочим человеком Алексеем Максимовичем…» И все в целом написано лучше всех. Ближе всех. Ближе всех других стоит А. Фадеев к тому месту, которое после А. М. долго будет незанятым».
