Желтый тополевый лист, кружась, пролетел мимо его лица и улегся в пятнистый узор бледно-желтого ковра под ногами. Вечер был теплый, почти летний; случается порой такой возврат тихого ласкового тепла, когда лето давно прошло. Несколько дам вышло из сада Форума, напротив через дорогу; поверх комнатных туник на них были лишь легкие накидки, тонкие и прелестные, как лепестки цветка. Одна держала в руке поздний бутон белой розы, другая нюхала янтарный шарик, дамы негромко смеялись, удаляясь по улице. А вот из ворот Форума показался мужчина, за ним раб нес его книги. Может быть, адвокат. Как странно, что где-то еще есть города и магистраты отправляют правосудие и обсуждают вопросы снабжения водой, а женщины ходят по улицам с душистыми янтарными шариками. Город, конечно, выглядел обшарпанным, как и остальные города Британии, — стены, ярко белевшие издали на фоне Кимрийских гор, вблизи оказывались испачканными, с отколупленной штукатуркой, улицы были грязные. Но лавки ломились от товаров, на лицах горожан лежала печать такой беззаботности, что Аквиле захотелось взобраться повыше и заорать: «Вы что, не знаете, что творится на всем побережье?! Ничего не слыхали?»
— Наверно, город так удален от моря, что им тут не приходилось ощущать на себе сакский ветер. Но тогда что хорошего нас ждет, если угрозу понимают только прибрежные окраины?
Он и не заметил, что произнес последнюю фразу вслух, и неожиданно за спиной у себя услышал сочувственный голос:
— Тот же вопрос иногда приходит в голову и мне.
Аквила резко обернулся и увидел стоявшего в воротах крупного мужчину с полным бледным лицом; на темный, стянутый высоко на горле плащ спускалось несколько подбородков, бритых до синевы. Его выпуклые, мягко поблескивающие глаза походили на лиловые виноградины.
— Судя по всему, сакский ветер тебя хорошо потрепал.
— Это правда, — подтвердил Аквила.
Выпуклые темные глаза незнакомца неторопливо обежали Аквилу, от белого шрама на шее до ног, обмотанных пыльной соломой и тряпками, — и снова вернулись к лицу.
— И сегодня, видно, ты проделал немалый путь.
— Я путешествую, денег нанять лошадь у меня нет, вот и приходится идти пешком.
Незнакомец кивнул, сунул руку за пояс и вынул сестерций.
— Держи. По крайней мере, сможешь поесть и заплатить за ночлег, прежде чем двинешься дальше.
Аквила выпрямился. Да, он действительно был голоден и слонялся около таверны, надеясь заработать на еду, но он хотел работы, а не милостыни. С другой стороны, до гордости ли ему было, однако именно гордость заставила его сказать:
— Что я могу для тебя сделать, чтобы заработать эти деньги?
Толстяк слегка приподнял брови и улыбнулся:
— Несколько дней назад я оставил для починки сломанную упряжку моего мула шорнику у Западных ворот. Завтра я тоже продолжу свой путь, и упряжка мне понадобится. Сходи принеси ее.
— Чье имя мне назвать, чтобы ее отдали?
— Скажи, что тебя прислал лекарь Эуген, который заходил три дня назад. — Он снова порылся в поясе. — На, вот тут еще немного, уплатишь за работу. А ту монету можешь теперь оставить себе без ущерба для своей гордости.
Спрятав на груди под драной туникой цену одного обеда, Аквила направился к Западным воротам.
Шорник не успел закончить работу, и Аквила решил скоротать время за ужином в дешевой харчевне неподалеку. Уже смеркалось, когда он наконец добрался до широкой главной улицы, ведущей к таверне. Починенная упряжка в его руке позвякивала при каждом шаге, так как отличная красная кожа была усажена маленькими бронзовыми и серебряными бубенчиками. Он собирался передать упряжку с одним из трактирных рабов и отправиться своей дорогой, но раб, к которому он обратился, ткнул пальцем в сторону наружной лестницы, что вела на галерею, и с нескрываемым неодобрением буркнул:
— Он велел, чтоб ты сам отнес. Первая дверь, как поднимешься. Там увидишь.
Аквила поднялся по лестнице, постучал в первую же дверь и, услышав ответный возглас, вошел. Он очутился в небольшой темноватой комнате, где сумрак перемежался со светом зажженной свечи. Окно комнаты выходило во внутренний двор. Стоявший у окна Эуген обернулся:
— А-а-а, принес!
— А ты думал, я с ней удеру? Что ж, наверно, она стоит кучу денег, бубенцы-то какие. — Аквила положил пеструю упряжь в ногах спального ложа, а маленькую бронзовую монетку — на стол подле сосуда с вином. — Я бы принес раньше, да работа не была закончена, и мне пришлось ждать. Вот динарий, сдача с тех денег, что ты дал для уплаты.
Эуген взял монетку, взглянул на Аквилу, будто прикидывая, не предложить ли ему ее, но затем убрал динарий в пояс и протянул руку к сосуду с вином, возле которого стояла чаша из стекла медового оттенка.
— Нет, я не думал, что ты удрал. Ну, ты, наверное, теперь уже поел, и немного вина тебе не повредит.
Аквила насторожился. Разум подсказывал ему, что Эуген не похож на того, кто приглашает первого встречного к себе и угощает вином.
— Почему ты велел мне подняться наверх? Почему удерживаешь здесь, хотя я уже выполнил твою просьбу? — спросил он напрямик.
