Фактическое действие полностью

В восемь утра следователь по особо важным делам Руфус Скримджер уже на рабочем месте. Он заходит в кабинет, заваривает себе кофе и окидывает взглядом заваленный бумагами стол. Как обычно — задерживаешься каждый день на работе допоздна и с каждым днем работы при этом все больше.

Руфус чувствует, что обычно тяжелый, густой воздух аврората сегодня будто наэлектризован. За годы службы он привык доверять своей интуиции, еще ни разу не подводившей хозяина, и прекрасно знает это чувство, когда плохие новости не заставят себя долго ждать. И не просто плохие, а именно те неприятные новости, последствия которых повесят на их с Гавейном отдел. Руфус знает, что им скидывают самые тяжелые и грязные дела, с которыми не могут или не хотят возиться другие, и знает также, что если он откажется, то эту черную работу просто некому будет делать. Поэтому каждый день он просто исполняет свой долг, делает то, что должен на благо своей страны, которой он поклялся служить, и не думает ни о чем другом.

— Шеф, — в приоткрытую дверь просовывается русая голова Гавейна и Руфус машет рукой, мол, заходи и закрой за собой дверь.

— Кофе будешь? — спрашивает Руфус, но по глазам Гавейна он уже видит, что худшие опасения начинают оправдываться.

Гавейн мотает головой и, понизив голос, говорит:

— Шеф, мне надо Вам кое-что рассказать… Скажем так, ко мне попала информация из источника, которому я доверяю и который пожелал пока остаться неназванным. И, шеф, это то, что никто не должен знать. По правде говоря, это и я не должен был узнать.

— Не тяни, — говорит Руфус. Он никогда не сделает того, что может навредить Гавейну. Если это личное, то все сказанное останется в стенах этого кабинета. Гавейн подходит совсем близко и, глядя начальнику в глаза, почти шепчет:

— В Хогвартсе убили человека. И Дамблдор сделал все, чтобы об этом никто не узнал. У него в школе один ученик убил другого.

Руфус чувствует, как внутри все закручивается в узел. Он еще не забыл годы своего обучения, да и Гавейн, который выпустился всего несколько лет назад, иногда рассказывал истории, которые не вызывали у Руфуса ничего, кроме горечи и недоумения политикой директора Дамблдора. Он привык ничему не удивляться, слишком многое пришлось ему повидать, но до сих пор оставались вещи, выбивающие из колеи, и Руфус этого очень не любил. Но сейчас он не ощущает ничего, как будто мозг отказывается работать, а потом сквозь оцепенение Руфус чувствует, что сердце колотится, как сумасшедшее, а в голове проносится мысль: «Все-таки старик доигрался». А Гавейн доверительно смотрит прямо в глаза и продолжает:

— Шеф, у Дамблдора в школе обучается оборотень. Они прятали его по полнолуниям в Визжащей Хижине. Я не знаю точно, как все получилось, но неделю назад, когда как раз было очередное полнолуние, в Хижине с оборотнем оказался парень с пятого курса, слизеринец, — и на этих словах Руфус замечает, как дрожит голос Гавейна — он трепетно относится к родному факультету. — От бедняги мокрое место осталось, оборотень разодрал его, как тряпичную куклу. Мне об этом написал один мальчик со Слизерина, его мать состоит в каком-то дальнем родстве с моей матерью. Им рассказал об этом их декан, Слагхорн, помните такого, — разумеется, Руфус помнит этого бегемота, которого не интересует ничего, кроме собственного брюха, — и сказал молчать, потому что директор замял это дело так, что по школе даже слухи толком не ходят — никто ничего не знает. Авроров не вызывали, Дамблдор поднажал на Визенгамот, словом, репутация школы спасена и старый маразматик весь в белом, — кривится Гавейн, а потом умоляюще смотрит на Руфуса: — Шеф, он был слизеринцем, это мой факультет, понимаете. Я ничего толком не знаю, но это мой факультет…

Руфус устало прикрывает глаза. Конечно, он все понимает. Гавейну есть за что биться, Слизерин — настоящий Дом, оплот, словно кулак, который невозможно разжать.

— Что ты хочешь? — спрашивает Руфус, уже заранее предугадывая ответ.

— Внеслужебного расследования.