Мужчины посидели в молчании, глядя на дом, принадлежащий дочери Бетси Кэлхаун. «Дом выглядит так мирно, – думал Бегли, – так похож на картинку Нормана Рокуэлла[23], что невозможно связать его с трагедией. И тем не менее дочь Бетси Кэлхаун каждый вечер ложилась спать, не зная, какая судьба постигла ее мать».
– Должно быть, это сущий ад. – Бегли сам не заметил, что говорит вслух, пока не увидел белый парок собственного дыхания у себя перед носом. – Мы должны взять ублюдка, Филин.
Филин, казалось, уловил ход его мыслей.
– Безусловно, сэр. Мы должны его взять.
– Итак, несмотря на дерганье и уклончивость ответов семейства Хеймер, Бен Тирни по-прежнему кажется тебе перспективным?
– Да, сэр, – ответил Филин, – Тирни по-прежнему кажется мне перспективным.
– Черт… Мне он тоже кажется перспективным. – Бегли толкнул дверь машины и вышел, поглядывая на окутанную тучами вершину пика Клири. Мысленно он произнес краткую молитву за Лилли Мартин.
Лилли видела, что с каждым выдохом завитки пара, в который превращалось ее дыхание, становятся все тоньше.
Она промерзла до костей, но у нее не осталось ни сил, ни воли, чтобы подняться и подбросить новое полено на тлеющие угли. Какой смысл?
Она была не из тех, кого преследуют навязчивые мысли о смерти, об умирании, не из тех, кто своими тревогами и страхами приближает кончину. Но смерть Эми неизбежно заставила ее задуматься о переходе от одной формы жизни к другой. Она ни минуты не сомневалась, что другая форма жизни существует. Та нежная и прелестная звездочка, излучавшая энергию и сияние жизни, которая была ее дочерью, не могла просто так исчезнуть, погаснуть, прекратить существование. Эми просто перешла из одного измерения, управляемого законами физики, в другое – в царство духа.
Эта вера в царство духа помогла Лилли пережить утрату. Но переход из одного мира в другой вызывал у нее мучительные раздумья. Как совершила его Эми? Может быть, она перенеслась с легкостью, плавно скользя в облаке света? Или ее переход был мучительным и страшным?
Именно в ту пору Лилли начала задумываться о своей собственной смерти. Будет ли переход легким для нее? Или тяжелым? Но лишь в самых страшных своих кошмарах она умирала от удушья в одиночестве.
Что ж, по крайней мере, она уйдет, зная, что Синего поймают. Пока силы не покинули ее окончательно, она взяла острый кухонный нож и вырезала на дверце одного из кухонных шкафов: ТИРНИ = СИНИЙ. Она могла бы оставить записку на одном из пустых чеков, но листок могли бы и не заметить в суете, которая наверняка поднимется, когда ее тело обнаружат и будут выносить из коттеджа. Нет, так надежнее.
Одно лишь воспоминание об этом имени исторгло рыдание из ее сдавленной спазмом груди. Она негодовала на себя, она чувствовала себя виноватой. С презрением к себе она вспоминала о том, как легко поддалась его чарам в тот день на реке, как жалела в эти прошедшие месяцы о невозможности увидеть его вновь.
С самого начала это удивительное сочетание грубоватой мужественности и душевной тонкости показалось ей неправдоподобным.
Запомни, Лилли: что кажется, то обычно и бывает правдой.
Поздновато она усвоила этот ценный урок, и – увы! – применить его на практике у нее случая уже не будет, но все-таки запомнить стоило. Может быть, и его следовало вырезать на дверце кухонного шкафа, как заключенные оставляют послания на стенах камер?
Но у нее уже не было сил удержать в руке нож. Приступы кашля настолько измучили ее, что она не могла даже сесть. Запас ее жизненной энергии иссяк, не говоря уж о времени.
В умирании было, по крайней мере, одно преимущество: неразрешимые, казалось, вопросы наконец-то обрели ответы. Например, теперь она точно знала, что человек не переходит в мир иной в ослепительной вспышке света. Напротив, смерть подкрадывается как медленно наступающие сумерки. Тьма сгущается незаметно, обозрение сужается постепенно, пока не останется крошечная, как булавочный укол, точка света и жизни.
А потом абсолютная чернота поглощает все.
Лилли отчаянно всматривалась в непроглядную тьму, стараясь разглядеть Эми, но так и не увидела ее. Она вообще ничего не видела. Зато у нее обострился слух, и она услышала доносящийся издалека голос.
Это был голос ее отца. Она играла по соседству, а он звал ее домой:
– Лилли! Лилли!
Ей нетрудно было вообразить, как он стоит на их крыльце, приложив руки рупором ко рту, и взволнованно зовет ее, пока она не откликнулась и не сказала ему, что возвращается домой.
– Лилли!
Голос у него был испуганный. Он был в панике. В отчаянии.
Неужели он ее не слышит? Почему он ее не слышит? Она же ему отвечает!
– Лилли! Лилли!
