Не успела крестная Сонэлы закончить свой рассказ, как начали возвращаться с кладбища первые провожающие. Теперь они подъезжали в обратном порядке, сначала такси, затем частные машины. Подводы за ними не успевали, те, говорят, еще не скоро притащатся. Похоронные дроги, естественно, не вернулись — то было бы злостным попранием приличий, поэтому почетный эскорт — всадники с колхозного конного завода примчались вскачь одни, спрыгнули с жеребцов и в сей же час потребовали водки. Управлять жеребцами, мол, разрешается и в подпитии, чем всадники отличаются от несчастных заморышей — владельцев автомашин.
— Наконец-то стало весело, как водится на поминках! — радуются женщины, обмывавшие покойника. — Мертвец это заслужил.
Увидев меня, Сонэла от радости завизжала и бросилась на шею.
— Пичо, чучело! Куда ты делся, что с тобой случилось? Ох ты мой Пичо! Моя собачья голова, мой братик белый.
Сонэла льнет ко мне, а за ее спиной стоят усач в красном джемпере и обе молодые цыганки.
— Это мои двоюродные сестры Данделе и Нотеле, — говорит она. — А это Ларше. Он нас всех троих прокатил туда и обратно на «Альфа Ромео». Восемьдесят километров в час, чуешь!
— Девяносто пять, — поправляет усач, щелкает каблуками и представляется: Витус Ларше, помощник начальника Цесисского приемного пункта «Утильсырье».
A-а, теперь я смекаю, откуда у него такая машина: из сэкономленных материалов!
Когда Сонэла поостывает, шепчу ей:
— Хочу с тобой поговорить наедине, пока не начался пир.
Она заводит меня в комнату сестриц и тотчас бросается в мои объятия.
— Пичо, милый! — задыхается она.
Мир уходит из-под ног. Меня охватывает непередаваемое ликование. Забыты все неприятности, муки ревности. Вижу только смуглое личико Сонэлы, ворошу блестящие черные пряди, целую. Сонэла воркует:
— Я твоя лесная дева кешалия… Ищи меня, Пичо!
Проходит по меньшей мере минут двадцать, пока мы приходим в себя и мне удается склонить ее к серьезному разговору.
— Мы ведь поедем вечером в Ригу, Пичо? — спрашивает она. — Где ты оставил свой «Москвич»?
— А ты бы любила меня, если б у меня никакого «Москвича» не было бы? — спрашиваю.
— Ты большой шутник, Пичо, — говорит она. — Крестная хоть накормила тебя?
Не могу найти интонации, которая заставила бы Сонэлу вернуться к действительности.
— Ты должна знать, Сонэла: отец выгнал меня из дому!
Она распахивает глаза:
— Как выгнал! Куда отец может выгнать?
— Я сам ушел…
Тут она посерьезнела, стала какая-то странная.
— Это значит — у тебя больше нет дома? Где же ты живешь?
— Добрые люди сдали клетушку на лето. Недалеко отсюда в колхозе… Поселимся временно там и заживем вдвоем. Как кешалия и джунклануш. По утрам тебя будет поднимать кукушка, и ты будешь летать на паутине, — пытаюсь шутить я.
— «Москвич» хоть у тебя остался? — спрашивает она.
— Золотце, лично мне «Москвич» никогда не принадлежал. Машина отцовская. Я надеялся, что он нам подарит ее, когда мы поженимся… Теперь это отпадает… Не будем убиваться из-за таких мелочей, — говорю. — Ведь главное — любовь. На жизнь нам хватит. После присуждения большого приза я теперь известный на всю республику композитор.
— Композитор! — издает стон Сонэла.
Она встает, окидывает меня взглядом, исполненным беспредельного отвращения, и еще раз повторяет:
— Композитор!
Затем валится на постель, зажимает рот подушкой и начинает выть. Именно — выть… Страшно слушать. Сори Мороска на кладбище, ей-богу, выла приличней.
Бедная Сонэла оплакивает гибель своего короля…
Хочу успокоить, пытаюсь погладить, а она как даст ногой!
В дверь стучит крестная.
— Идите! Все уже сидят за столом.
Сонэла успокаивается, находит пудреницу и долго прихорашивается у зеркала, освежает лицо и покрасневшие веки.
— Пошли! — говорит она, не глядя на меня. — За столом ты сядешь напротив. Никому ничего не рассказывай, все остается по-старому. Сказка продолжается: у тебя «Москвич», в особняке ремонт и так далее! — она разражается хриплым смехом.
«Сонэла примирилась с судьбой, — думаю я, — значит, порядок, переедем в наш замок в «Клетскалнах».
Когда мы выходим во двор, под навесом полно людей. Тесно прижавшись друг к другу, поминальщики пьют, едят и во весь голос превозносят покойного, будто он сам сидит в толпе. Таков, мол, обычай. Чуть мертвяк под землю, нужно забыть про горе и пуститься в пляс. Те самые бабы, которые у кладбищенской стены так горько стенали, теперь визжат, словно резаные, хлещут водку и дымят трубками.
— Сперва вы оба должны подойти и поздороваться с Сори Мороской, — говорит крестная. — С сегодняшнего дня она — «пхури дай».
Королева сидит на другом конце стола. Огромная туша мяса пыхтит и кряхтит. Подает нам два толстых пальца и бормочет, тряся двойным подбородком:
— Прехмабсхмбрмхдн!
— Она говорит, что рада приветствовать тебя в день похорон своего мужа, — объясняет Сонэла.
Согласно придворному этикету отвечаю:
— Я тоже рад приветствовать «пхури дай» в день похорон ее мужа.
Аудиенция окончена.
