— Только приезжайте вы к нам, — поставила Глинищева условие. — Я, увы, не выездная… Дите малое на руках.
И Светлова поехала к ней в Тушино…
«Алена Глинищева и ее муж? — думала Светлова по дороге в это самое Тушино. — Она тоже была там в тот вечер… Правда, ушла из квартиры Хованского прежде Роппа…
Она?! Но зачем? Может быть, она была любовницей Хованского? Вот уж не подумаешь… — Светлова припомнила изображение на пленке — никакой косметики, вообще никаких намеков на женские ухищрения… Ни каблуков, ни помады… Если верно утверждение, что женщина расцветает после родов… то… То Глинищева явно не цветет. Учительская прическа…
Тогда за что они могли Хованского отравить?
Билетов на осенний бал в дворянском собрании не досталось?
Но ведь они там были у Хованского, в тот вечер…
«А может быть, все-таки что-то у нее было с Хованскими… И, скажем, эта Глинищева очень ревнива… — вяло думала Светлова. — Или этот Глинищев очень ревнив…»
Ане пора было принимать витамины.
Светловой открыл муж Алены. «Этот Глинищев»…
Глинищев был в плаще.
— Проходите… Алена на кухне, кормит ребенка… Извините, я тороплюсь. А вы проходите. — Он торопливо взглянул на часы и посторонился в узком коридорчике, пропуская Светлову в комнату.
Светлова переступила порог крошечной стандартной квартиры, напоенный типичными запахами тесного жилья, где варят, парят, стирают, сушат, нянчат, пьют, едят — и все это на восемнадцати квадратных метрах… Осторожно переступая через игрушки, тапочки, ботинки, протискиваясь между детской коляской и корзинкой с бельем, прошла в комнату… где было, впрочем, не просторнее.
Глинищев освободил для Светловой кресло, перекинув наваленные на нем детские вещи и книги на стол, и, торопливо попрощавшись, удалился.
Хлопнула, закрываясь за ним, дверь.
Когда-то Светлова знала человека, который говорил, что по голосу в трубке, по его интонациям может узнать о человека почти все — определить возраст человека, образование и так далее…
Светлова слушала женский голос, доносившийся из кухни, и пыталась определить хоть что-нибудь.
— А теперь ложечку за папу… Вот какие мы молодцы! Еще ложечку — и скоро мы увидим, что там нарисовано на дне тарелочки.
— Мишка! Мишка там нарисован! — объяснил осведомленный ребенок.
— Посмотрим-посмотрим… А вдруг не мишка?
«Вот именно, — зевнув, подумала Светлова. — Да, жизнь непредсказуема… Ребенок просто не в курсе. Что там в самом деле на дне тарелочки? Вот так гребешь усердно ложкой манную кашку, уверенный, что там мишка, добираешься до дна, а там… ужас всякий», — зевая, думала Светлова, имея в виду всю эту дурацкую и печальную историю, приключившуюся с Ладушкиным, и вообще — жизнь.
Она опять с трудом подавила зевоту, с сожалением констатируя, что ее нынешнее «состояние организма» делает ее вялой и сонливой. И в этом расслабленно-ленивом состоянии самое важное для нее — не сплоховать и ненароком не выдать Глинищевой или тем, с кем ей еще предстоит общаться, то, что ей известно об их пребывании в квартире Хованского.
Никто не должен догадаться о том, что существует пленка.
Тем более что милиция, как выяснила Светлова, увлеченная Ладушкиным, даже не расспрашивала ни консьержку, ни секьюрити о том, кто был в тот вечер у Хованского.
Анина же легенда для Глинищевой такова: она — жена Ладушкина, беременная, несчастная и все такое… «Вы, как женщина, должны меня понять». Муж под подозрением, поэтому, мол, она хочет выяснить у тех, кто знал Хованского, что-то, что могло бы реабилитировать ее мужа. «Иначе его засадят. Милиция у нас сами знаете какая… равнодушная, халатная». И все такое в том же духе. Должна Глинищева поверить… Частные расследования теперь в моде, на милицию надежды давно нет, и население уже восприняло фразу «спасение утопающих дело рук самих утопающих» как руководство к действию.
На всякий случай и представиться Светлова решила Генриеттой… Уж входить в роль — так входить.
— А про Глинищевых расскажи! — услышала Аня детский голос.
— Доешь — расскажу!
— Доем, — пообещал ребенок.
С девочкой, очевидно, много занимались. Она хорошо говорила, очень внятно, не сюсюкая и по взрослому строя фразы. Впрочем, в Москве такие дети в определенном слое населения — не редкость.
Светлова зевнула…
Прямо над ее головой на стене в застекленной рамочке висела фотография… Скорее всего копия с очень старого фотоснимка.
Аня встала и подошла поближе.
Это был просто дом. Старинный дом с колоннами и треугольным классическим фронтоном — большую его часть заслоняли деревья.
Наконец они доели эту кашку…
— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь, — вздохнула Алена, выслушав сумбурную просьбу Светловой… Точнее, тот бурный словесный поток, который выплеснула и обрушила на нее якобы взволнованная лже-Генриетта Ладушкина.
— Ой! — огорченно всплеснула руками Светлова.
