— Представьте, да. Может быть, конечно, все было как раз наоборот… — усмехнулась Рина Васильевна. — И это один из предков Глинищевых начитался когда-то Лермонтова и поверил, что случилось все это с ним самим. Во всяком случае, это предание передается от поколения к поколению в роду Глинищевых так давно, что проверить, с чего там все началось, уже невозможно.
— А что за легенда?
— Не торопите! Так вот… Якобы один из предков Глинищевых был страстным игроком. Неисправимым картежником. И якобы он доигрался до того, что был уже на грани помешательства.
— И?
— И вот наяву ли, или только в его помраченном сознании якобы этому картежнику стал по ночам являться Некто… Старик.
— Старик?
— Да. Является и является… И каждую ночь предлагает игру.
— И что же?
— И однажды этот беспутный картежник не выдержал и согласился. И стал играть.
— И проиграл?
— И проиграл!
— Что?
— Угадайте с трех раз!
— Душу?
— Ну разумеется, душу! Что же еще проигрывают в таких легендах?.. С той поры Глинищевы считают, что над их родом тяготеет заклятие.
— В каком смысле?
— А старик их в покое не оставляет. Является.
— Что же он им — тоже в карты поиграть предлагает?
— Тут иное, милочка… Верите ли, всякий раз, когда кого-либо из Глинищевых ожидают роковые события, — жди старика!
— Суеверие?
— Ну, как вам сказать… Решайте сами. А факты таковы. Говорят, будто осенью 16-го года помещица Глинищева, прогуливаясь в парке своего имения Спасово, вдруг увидела в конце аллеи старческую согбенную фигуру. Это был старик. Он сидел, опираясь на набалдашник своей трости. Говорят, она ясно видела его бледное лицо, острый подбородок, желтые костлявые пальцы… Она хотела узнать, что делает этот старый, немощный человек в ее пустынном парке? Но когда она сделала несколько шагов в направлении скамьи, на которой он сидел, старик исчез…
— Неужели исчез?
— Именно.
— Что же, растворился в воздухе? Улетел?
— Ну, не ведаю, милая, таких подробностей… Исчез — и все!
— И что же?
— Что же… Уже весной 17-го имение Глинищевых в первый раз разграбили. А осенью… Будто вы не знаете! В общем, мало не показалось. Посмотрите учебник истории, если забыли, что было осенью.
— То есть вы хотите сказать, что каждый раз, когда кому-либо из Глинищевых светили крупные неприятности, на горизонте в сумраке ночи объявлялся этот призрачный старик? Так сказать, проклятие рода Глинищевых?
— Но почему же в сумраке ночи?! Например, Александр Митрофанович Глинищев накануне самых крупных в своей жизни неприятностей, в партере Мариинского театра, когда давали «Жизнь за царя», встретился взглядом с неким господином. И то был…
— Старик?
— Именно. Неподвижный взор с эдакой потусторонней прозрачностью, очень бледное, мертвенно-бледное лицо, желтоватые костлявые, страшно худые и длинные пальцы… Как очень точно написано у Михаила Юрьевича: «В его глазах блистала необыкновенная уверенность, как будто они читали в будущем».
— И?!
— А утром следующего дня Александра Митрофановича арестовали за подделку векселя.
— Да что вы? Не зря, стало быть, блистала уверенность…
— А с Верой Алексеевной Глинищевой что случилось?!
— Что же с ней случилось?
— Ну как же… Увидела старика-проклятие ночью в углу спальни и на следующий день умерла…
— Какой ужас!
— А вы хоть знаете, что произошло, когда Михаил Юрьевич Лермонтов назначил четырехчасовое чтение нового романа? Речь шла о «Штоссе»…
— Не-ет…
— Так вот, когда приглашенные собрались у графини Растопчиной и классик открыл тетрадь — чтение продолжалось всего пятнадцать минут! Далее в тетради оказалась белая бумага. А «Штосс» — это знают все — неоконченный текст!
— Розыгрыш?
— Мистика!
— Да, возможно, вы правы. Впрочем, все это было так давно… очень давно, — задумчиво пробормотала Светлова.
— Но у этой истории удивительное продолжение! — Рина Васильевна вдруг усмехнулась: — Надо вам сказать… Наша Алена, например, таких старичков до смерти боится!
— Неужели? — удивилась Светлова. — Неужели ей кто-нибудь мерещится под влиянием семейного предания?
— Мерещится? — Рина Васильевна кокетливо рассмеялась. — А может, и не мерещится?
— Ох! — испугалась Светлова. — Мне даже как-то не по себе стало — теперь, после вашей легенды!
— Да вам-то с какой стати? Чего это вы вдруг заволновались? — Старушка подозрительно взглянула на Аню. — И не надейтесь. Вы ведь не Глинищева! Не по Сеньке шапка. Чтобы такие привидения являлись, надо, знаете, родословную аж от Гедиминаса иметь!
— Все равно страшно…
— А в общем-то, в том, что касается старика, вы правы… Кто его знает? Суеверие не суеверие… Как говорится, лучше, чтобы все-таки не являлся!
— Согласна!
И Светлова заторопилась, стала прощаться…
Дома Аня снова положила перед собой фотографию Бориса Эдуардовича Роппа и некоторое время задумчиво ее рассматривала.
Фотоснимок, конечно, не дает полного представления о человеке. Живописный портрет старика Роппа, виденный ею в его затхлой, пропитанной книжной пылью комнате на Якиманке, например, показался Ане более живым.
Какой же он все-таки, этот Ропп?
Аня устало потерла виски… И неожиданно для самой себя вдруг отыскала в книжном шкафу том Лермонтова.
