означают не подготовку корабля к выходу в море для поиска романтики в форме очередного акта морского бандитизма, а сброс скорости перед началом швартовки или намерение лечь в дрейф.
Для нас каждая швартовка — проблема. Нет, причалить к берегу — просто. А вот потом сдвинуться… как вагон на подъёме. Час бились. Только когда я Толстому Очепу скипидаром… прямо по свеженьким следам от Ноготка… А что делать? Но как побежал! Мог бы и в одиночку барку утащить. Я едва успел на борт запрыгнуть.
Я взвинчивал темп, не давал делать никаких остановок, кроме быстрой смены «упряжек». Мы же на воде? — Делаем по-морскому: вахта — подвахта — отдых. Отдых, питание, вспомогательные работы — всё на борту, стан на ночь не ставим.
За 8 часов быстрого хода бурлаки не убиваются так, как за обычные 12–14. Поэтому идём в три смены и куда быстрее. До Дорогобужа — за 4 дня вместо 10.
Я — не ГГ, я — ДД. Я это уже говорил? И что «огород надо копать каждый день на всю глубину штыка» — тоже? Тогда вы понимаете, что я инстинктивно обустраиваю свой вероятный обычный торговый маршрут. У меня уже есть опорные точки в Коробце на Угре, в Елно на Десне, усадьба в Смоленске. Теперь надо сделать что-то похожее где-то здесь — в Дорогобуже, в точке выходе моего маршрута на Днепр.
В самом городке как-то не складывается. И быстро ничего не делается — опять идёт традиционная фигня с возчиками. Просто держать полсотни ртов на постоялом дворе — я же голый останусь! Моих «кандальников» аборигенам показывать вредно: вопросы начинаются. И так далее, и тому подобное.
Это не на один-два раза, которые можно бы и перетерпеть. Это будет регулярно. Туземцы будут наперёд мою «дойку» планировать:
– Вот придёт придурок лысый — поправит наше материальное положение.
Акима я послал к Немату — посмотреть, как дела идут и насчёт возчиков договориться.
Правду сказать… не могу рассказывать Немату как я его сестрицу Варвару… угробил. Не могу. Лжа мне заборонена. А изобретать… дозированную правду, строить умолчания, подразумевания и намекания… Тошно мне. Болит ещё.
Аким по деталям отговорится незнанием, а я покачу в другую сторону.
Сельцо там интересное. Большие Елбуны — называется. Там семья покойного кирпичника Жиляты проживает. Надо донести скорбную весть о внезапной и скоропостижной… отца семейства. И должок взыскать, за покойничком оставшийся.
Приехали на место, сунулись в знакомое подворье, а там гулянка. По случаю чьих-то именин, окончания Петровского поста и наступления праздника Петра и Павла.
Местные селяне постоянно пребывают в одном из трёх состояний: строгий пост — холодная пища без масла; нестрогий пост — горячая пища с растительным маслом; обжираловка. Третью фазу мы здесь и наблюдаем.
Теперь понятно, почему обеспеченные люди на «Святой Руси» толстые — «разгрузочные дни». Зоотехники давно установили: если корову то — кормить, то — нет, то привесы увеличиваются — животное жрёт в запас. В точности по православному уставу постов.
Сейчас Петровский пост закончился — народ отъедается. А впереди Успенский пост маячит — он ещё жёстче: «В понедельник, среду и пятницу Церковный Устав предписывает во время Успенского поста „сухоядение“, во вторник и четверг — вареную пищу, но без масла, по субботам и воскресеньям разрешено вино и масло».
Кто это сказал, что всухомятку питаться — язвой желудка обзавестись? Полная ересь, ибо — «на всё воля божья». И на язву — тоже. То-то они и мрут в 30–40 лет. Такое ощущение, что режим православного питания имеет целью вообще отучить население от кормления. Как на плакате в стройотрядовской казарме: «Здесь не пьют, не курят и скоро есть перестанут».
Наше появление всю гулянку поломало.
– О! Гости дорогие пришли! От муженька родненького весточку принесли!
– Здрасьте. Точно. Помер Жилята. Извиняюсь.
Что, как, когда, почему, где…?! Хозяйка с дочками в вой да в крик. Бабы за столом были — увели свежеобъявленную вдову в дом. Мужики попыхтели, повздыхали.
– Да уж… Ну, помянем раба божьего…
Помянули, часть народа расходиться стала.
