– Мне дела нет. Фант твой, ты и улаживай. Разве тебе уболтать мелочевку стало не по зубам?
– А делить куш как?
– А если и скажу, все одно же по-своему разрешишь. Лишнее это. Да, вот рисунок. На нем та плита подробно обсказана. Сколько же ночей я не спал, высчитывая её голубу! Береги документ, скопируй старательно. Копию надежно припрячь. Да смотри, чтоб не пронюхал кто. Шила, конечно, не утаишь, но стремиться к этому нужно. Вычислят вас скоро. Потому после дела не дури. Рви за кордон не теряя времени. До Одессы зафрахтуй попутную фуру, мол, второй водитель. На оборотной стороне рисунка адресок. Дружок в Одессе хороший у меня. Надежный. Он переправит в Румынию. А там уж сам крутись. Да смотри не скупись. Мало ли что. Надежных нынче по пальцам пересчитать можно. Веры ни в кого нету, такие времена пошли. Ошибешься, век с дырой в кармане куковать придется. Ладно, я все сказал. Ты иди теперь, хреново мне.
Маклер был несказанно рад.
– Не понимаю, что сложного добыть схему жилого дома? «Шестёрок» послал, они на сантехника наехали, вот и схема. И уже на следующий день ты в шоколаде, – ляпнул Маклер.
– Когда дура, так оно и ни что иное, как дура. Ты только заикнись кому, следак тут же вынюхает. Они это умеют. А работа тогда чистая, когда тайной один владеешь, комбинатор,– зло парировал Дыка.
Будучи беспросветно глуп, как известное изречение – «сначала было слово», Маклер не обратил никакого внимания на блуждающую по лицу умирающего улыбку и, естественно, на мог видеть ехидной усмешки вслед. А, между тем, вор, радуя балбеса скорой поживой, зачитал тому по сути страшный приговор.
Маклер же наказ вора раскинул по-своему. Он и думать не желал ни о каких заграницах. При деньгах он видел себя исключительно столичным жуиром, а заграница ему в чужих рассказах представлялась довольно скучной. Там и за мелкую бузу можно было запросто угодить за решетку и к тому лишиться капитала. А в Москве или Питере откупиться от полиции проще пареной репы. Хоть вверх башкой скачи на перекрестках. Более того, думалось ему, даже если со временем и заметут, то за успешное дело и тяжкую статью его авторитет на зоне будет непререкаемым. Маклер наркотически зависел от желания обладать властью.
18. По прошествии трех дней, зона прощалась с Дыкой. Кто не скрывал слез, кто в тайне глумился над покойным. Были и откровенно ликующие. Во избежание возможного ЧП лагерное начальство предусмотрительно усилило режим. Десяток неблагонадежных загнали в карантин. К некоторым приставили доносчиков.
А что! Жизнь во всем её скотском обличии: внезапное обострение, двухчасовая горячка, агония и нет человека – кому печаль, а кому и радость, кому лишняя забота.
Маклер ликовал внезапной и двойной выгоде от чужой смерти, возвысившей его статус. Только рано он ликовал. Придет время и так сейчас нужной ему смертью он еще подавится…
19. Тем временем застоявшуюся густую духоту в подвале сменила долгожданная прохлада. Маленький клочок неба, проникавший в подвал, посерел. Его реже стали заслонять ноги прохожих. К телу липла пронизывающая неприятная сырость. Погода быстро портилась.
Близость заключительного акта вызывала некоторую тревогу. Фант явно нервничал и все старания как-то отрешиться от назойливого неприятного ощущения, были напрасны. Он всё никак не мог просчитать задумку Дыки. И это больше всего расстраивало его, а порой выводило из себя. Фант уже несколько раз решал плюнуть на все и дать ходу. Но что-то удерживало его, словно цепная привязь телка-несмышленыша.
– А, будь, что будет – наконец определился страдалец и в сердцах махнул рукой, отгоняя дурные мысли. Не я первый, не я последний. Если припрет, смыться всегда смогу. Интересно, как поведет себя помощник, которого опустит в подвал Маклер, когда к ногам посыплются пачки денег?
В полутьме Фант пробрался к своему лежбищу и завалился на бок. Мысли его, словно испуганные в ковылях пичуги упорхнули в безмятежное детство. Он вспомнил всегда спокойную маму и ее серые внимательные глаза. Жили они по меркам тех лет бедно. Но борщ у мамы всегда получался такой вкусный, что после второй тарелки малыш был мокрый, как мышь.
Вспомнилось Фанту, как однажды он по-настоящему тонул. Строители на реке оставили понтоны. Вездесущая местная шантрапа тут же приспособилась с них нырять. Хотя до берега было всего-то метра четыре, под понтонами образовалась довольно глубокая яма, облюбованная безнадзорной детворой.
А где великовозрастные босяки, там и малышня. Тогда еще восьмилетний Сережа с вечно загорелым другом, которого звали Чучмек, хотя он был Олежек, тоже забрались на злополучные понтоны. Обычно старшие прогоняли сопляков. Но в этот раз она так увлеклись игрою в «латки», что на пробравшихся нарушителей негласной иерархии внимания не обратили.
