Пошел он, кстати, хорошо, сразу метров на тридцать оторвался — как будто не сам пошел, а послали его. А я сразу рвать не стал, не лось, однако. Двинул широким накатом, спокойненько, разогревая мышцу. Кругом — сплошная красота, как в том анекдоте известном: налево глянешь — мать твою! Направо глянешь — т-твою мать!!!
Соперник Адольф поначалу все оглядывался — не затерялся ли я за линией горизонта? А я на удивление все время за спиной висел, неотвратимый, как возмездие. Через час паренек-то при оглядке ухмыляться перестал — может, до него что-то доходить стало? Попробовал было темп поднять, да только и я палками сильнее зашуровал, мне-то не впервой. Вижу, оглянулся мой Адольф, брови лебединые изогнул да опять притормозил. Смирился, видать.
И пошли мы с ним ровно, как Кастор и Полидевк, близнецы-братья, царствие им небесное, античным героям. На третьем десятке притормозили отдохнуть. Я первым делом в карман за рафинадом полез, а Адольф давай снег харчить, что почище. Салага все-таки.
— Не ешь ты снег, — посоветовал ему. — Снегом не напьешься, только сильнее захочется. Минеральных солей в нем всего ничего, а мы — люди-человеки, чтоб ты знал, жажду утоляем не водой, а как раз раствором разных веществ. Скушай лучше сахарок.
— Много знаешь, — пробурчал мой Адольф, но почти без иронии. — Без допинга обойдусь.
И побежали мы дальше. Соперник мой все пытался дистанцию держать, а я ему в этом пока не препятствовал.
Не гонки, а избивание младенцев. Я мог бы в любой момент обойти соперника Адольфа и только из стратегических соображений не делал этого. Решил поваландаться с ним еще километров десять, а потом уйти вперед, да так, чтобы обо мне ничто, кроме лыжни, и не напоминало. Встретить его на станции, смиренно взглянуть в подернутые пеленой отчаяния глаза и подарить билетик на электричку. И вот иду я себе спокойненько, на автомате — раз-два, левой, — а в голове неспешные мысли бродят. Я вот на весну ремонт запланировал — чем не повод для размышлений? Короче, без проблем наяриваю. Еще часа три — и полный триумф советского спорта над недружественными нам Адольфами. Но не зря же говорится: не загадывай наперед.
С утра-то погодка была — тише не бывает, а вот ближе к обеду подул ветерок, и столбики термометров, повинуясь своим неписаным законам, полезли вниз. У нас ведь двум вещам нельзя доверять — обещаниям политиков и прогнозам синоптиков. Передавали минус пятнадцать по северным районам, а тут тебе уже и двадцать, и двадцать пять. Верхушки холмов размыло снежной мутью, понесло в низины. И вскоре вижу я, что дистанция меж нами раньше времени сокращаться стала. Ну, вклинилась мысль между новым унитазом и расцветкой кафеля в ванной, спекся, голубок. Снова стал он оглядываться — еще чаще, чем раньше, а рожицу заботой стянуло… Туг до меня и дошло. Я-то на гонки по-человечески снарядился, без выпендрежа, а вот Адольфская амуниция была как раз для парковых прогулок рассчитана… Дерьмо, а не амуниция, хотя и выглядит красочно. Тогда я аккуратненько его обогнал и начал уводить лыжню в сторону. Адольф меня в ведущих сразу признал, следом поколбасил.
В этих местах я был последний раз лет десять тому назад, но деревня не заяц, в сторону не отпрыгнет. Минут через двадцать, обогнув очередной холм, увидели мы три десятка дворов, сбившихся, как стадо на морозе. Я направил стопы к крайнему.
Калитку давно толком не отчищали, и открылась она с трудом. Из конуры на шум выглянула морда и тявкнула, от-маргиваясь от летящего снега.
— Свои, Мухтар, свои. — Ну надо же, еще жива псина.
Старик тявкнул еще раз и замолк. То ли в самом деле признал, то ли лень было пасть разевать.
Погремев в сенях и грохнув в обшитую драной клеенкой дверь, мы ввалились в пахнувший живым жаром дом. И первое, что увидели, это огромного буддийского идола, восседавшего за кухонным столом. Начищенной медью сияли толстые щеки и оголенное пузо, начинавшееся там, где щеки кончались. Добрая улыбка, втиснутая между щек, никому конкретно не предназначалась. Просто Будда медитировал, сосредоточившись в отличие от своего восточного прототипа не на пупке, а на початой бутылке «Экофонда», возвышавшейся среди обильной закуски, как витязь над поверженными врагами. Возможно даже, что это была не первая бутылка, ибо на наше появление Будда отреагировал с большим опозданием. Он попытался повернуть голову, но затем решил ограничиться простым открытием глаз.
— О, — ничуть не удивился он внезапному явлению, — здорово, Серега! Садись. — И рука эпическим жестом вознеслась над столом. Должно быть, так Моисей раздвигал воды Красного моря перед толпой беглых евреев. Только у Моисея была борода и не было гавайской рубашки-распашонки.
— Погоди, Валера, — сказал я ему, — у нас тут, похоже, авария приключилась. Что у тебя от обморожения имеется?
— Водка, — ответил буддийский идол Валера, но, подумав, восстал из-за стола и полез в стоящий тут же холодильник — за мазью.
