Похожая на лоскутное одеяло, или на панцирь морской черепахи, или на неровно порезанный пирог, или на расчерченный первоклашкой альбомный лист, земля удалялась, становясь неё смешнее, всё незначительнее. Навязчивый триколор зацепился за ноготь большого пальца, и Соловейко нелепо дёрнул ногой, стряхивая полотно. Флаг замешкался в верхних слоях атмосферы, а потом поплыл куда-то на северо-восток.
Подполковник милиции Соловейко поднимался выше и выше, опираясь на воздух крыльями, напоминающими невероятных размеров зонт «три слона». Земля под подполковничьими пятками постепенно приобретала форму шара, но Соловейко этого не замечал. Он смотрел вперёд, прикидывая расстояние до созвездия Лебедя, и размышлял, отчего чертовски простая мысль «всё бросить и улететь» пришла к нему так поздно…
— В гарнизонных стоянках полно примеров,
что дети похожи на гг. офицеров.
— Я сам это заметил.
Приход системного администратора всегда вносит в жизнь новую, яркую струю. Особенно если он собирается в кабинете что-то устанавливать. Сегодня в помещении под бронзовой табличкой «Каталог» вешал мультиэкран, и работа, к вящему счастью коллектива, никак не имела возможности продолжаться в нормальном режиме. А вот жевать бутерброды и трепаться коллектив, разумеется, мог — чем и занимался.
— Мих Петрович, вам чаю налить? — Дина, ассистентка, в призывном жесте подняла прозрачный заварник.
Тополев, начальник специализированного лабораторного комплекса, как теперь гордо называлась его епархия, кивнул, расписываясь в ведомости — цифра, обозначавшая стоимость выделенной техники, восхищала и устрашала.
Жорик, новый сотрудник, креативный директор и попросту пиарщик, переминался рядом, с любопытством заглядывая через плечо.
— Любят нас, да? Такое бабло отвалили… Одесса-мама!
— Да, неплохо, сам не ожидал, — усмехнулся Тополев. — Вы уже решили, в каком ключе поведете пиар-кампанию нацпроекта? Сделайте, скажем, акцент на том, что с помощью геносети можно найти любого родственника…
— Я понял, — подмигнул Жора. — Сколько Люков Скайуокеров было бы вовремя наставлено на путь тьмы, если бы Империя взяла на вооружение передовой российский опыт!
— Да, можете и в таком ключе и вести пропаганду, — поморщился Тополев. — Вполне сойдет для массового вкуса.
— Геббельс умрет от зависти! — гоготнул Жора.
— Он уже умер.
— Шо, уже?! Вот видите, как действует мой креатив…
Тополев прищурился, оглядывая кабинет. Да, тесновато теперь стало. Новые стеллажи, техника, провода, коробки… Хорошо хоть от химиков отделили. Не то чтобы Тополев испытывал какую-то неприязнь к соседнему НИИ, но быть самому себе хозяином не в пример приятней.
— Никто не видел мою чайную ложку? — провозгласила Дина.
— А вы бы на столе прибрались, — коротко заметил Тополев. — Я понимаю, творческий бардак, но…
Дина обиженно взглянула на начальство. Тополев мысленно улыбнулся — к Дине он относился тепло, но старался не показывать этого. Иногда был даже строже, чем надо… Диана Логова, а миру каталожных работников — просто Дина, Динка и Леди Ди, была не только ценным сотрудником, по и светом в окошке для всей лаборатории. Ценным — потому что где еще возьмет Тополев специалиста с опытом архивной работы, абсолютной памятью на всю генеалогию европейских родов, а также знанием трех языков в совершенстве и семи со словарем? Пожалуй, за такое Мих мог простить все, что угодно, далее полное нежелание Дины получать вторую «вышку» в рамках повышения квалификации. Генетику она, мягко говоря, не любила. И жаловалась Тополеву после каждой пересдачи на неприспособленность мозгов к естественным наукам и нежелание губить свою юную двадцатичетырехлетнюю жизнь в попытках разобраться в аллелях, маркерах и хромосомах…
А что поделаешь? Сказали сверху «надо» — значит, надо.
И главное — несмотря на разболтанность и стойкую приверженность к женской логике, Дина, что ни говори, была очень исполнительным сотрудником.
Если дело не касалось прогулов, заварки чая и уборки рабочего места.
— Стол как стол, — пробормотала Дина. — Что не нравится…
Действительно, к чему придраться: зеленый слоник, мечта генопатолога, вазочка с цветами, стопка детективов, целая коллекция лаков и помад, три «самые любимые чашки», диски, журнальчики, идиотское сердечко-«валентинка» на пружинке. Банка кока-колы. Фотография отца, полярника, — мужественный взгляд, обветренное лицо — запечатлен на фоне льдов, герой, красавец. Борода в инее, сам улыбается, а глаза уставшие. Дина нежно провела по стеклу.
Черт с ним, столом, подумал Михаил. Не было тут железной дисциплины и не будет.
— С экраном готово, — разогнулся Фархид.