Вряд ли их разговор, больше смахивающий на беззвучное рыбье шевеленье губами, доносился до ушей стражников.
– Ну, если на то пошло, то меня следовало бы наказать первым, – заметил пфальцграф.
– Здесь наказывают только смертью, ваша светлость. Или кое-чем похуже – уже после смерти. Вы же, смею надеяться, пока нужнее господину маркграфу живым. А эти вот – нет. Эти вполне сгодятся и мертвыми. Мастеру Лебиусу.
«Пока нужнее…» – подумал Дипольд Славный. Пока… А потом? Потом он тоже «вполне сгодится»? Мертвым? Мастеру Лебиусу?
Пфальцграф сжал зубы и кулаки, заставляя себя успокоиться. Настолько, насколько это возможно.
«Бежать! – билось в голове. – Бежать-бежать-бежать-бежать!» При первом же удобном случае! При первой же возможности! Неустрашимому гейнскому пфальцграфу Дипольду Славному вдруг сделалось страшно. Так страшно, как никогда раньше. Незнакомое, отвратительное чувство.
– Надеть! – пролаял команду начальник стражи. Бородач в саладе обращался к узникам в клетке слева, его обнаженный клинок указывал на цепь. – Всем надеть.
– Но господин… – раздался чей-то надтреснутый голос. Слабый, плаксивый, одинокий.
– Живо! – рявкнул тюремщик.
И голос умолк. Пожалуй, это была единственная попытка препирательства. Но и ту пресекли в самом начале.
С непостижимой добросовестностью обреченных несчастные загремели цепью. Кандалы на себя они надевали сами. При необходимости помогая друг другу.
Факелы светили ярко, и Дипольд видел все в мельчайших деталях. Кандалы были особыми, не виданными пфальцграфом ранее – связками по три разомкнутых кольца с частыми зубьями внутри и снаружи. Кольцо побольше – для шеи. Два поменьше – для рук. Для запястий.
Нехитрый механизм на тугой пружине намертво защелкивал замок, едва одна часть кольца входила зубьями в пазы другого. Зубья регулировали и ширину кольца: чем сильнее сдавишь, чем больше зубцов утопишь – тем туже получится. Если в кольце не оказывалось ни руки, ни шеи, одно полукольцо просто проходило сквозь второе, чтобы при следующем обороте заново поймать, зацепить, защелкнуть, заковать то, что окажется меж ними… А уж после этого высвободить жертву из щелкающих колодок мог лишь ключик тюремщика.
– Не нужно! Ваша светлость! – это или что-то вроде этого прошипел Мартин за спиной Дипольда, когда пфальцграф, звякая собственными кандалами, шагнул к клетке слева.
Зачем шагнул? Да затем!
Соседи послушно защелкивали, зажимали себя в зубастые тиски кандальных колец. И эта тупая, безысходная покорность узников, догадывавшихся, конечно же, об уготованной им участи (не могли они не догадываться!), однако влезавших в ошейники и наручные кандалы, бесила пфальцграфа.
Еще причина? Была еще. Он чувствовал… Нет, не жалость. Этих зверолюдей, скоточеловеков Дипольд не жалел ничуть. Тут другое чувство – острой, вопиющей несправедливости, неправильности происходящего.
И еще… Было… Самое главное…
Острое желание любым словом, поступком, действием – да хоть чем-нибудь! – стряхнуть собственный страх – противный, липкий, вязкий, засасывающий, давящий и не очень-то спешивший уползать восвояси. Чтобы не сгинуть в нем, в этом страхе, чтобы не потерять, не утратить себя – ни сейчас, ни впредь – в нарастающем ужасе заточения, следовало доказать… прежде всего самому себе доказать, что Дипольд Славный, несмотря на пережитое, остался столь же славен и бесстрашен, каким был. Всегда.
Нужно было заглушить страх. И…
– Эй! – с вызовом бросил пфальцграф тюремщикам. – Они не виноваты! Слышите?! Не-ви-но-ва-ты-о-ни!
Его не услышали. Его не слушали. Никто. Ни стража, ни заковывавшие сами себя узники. Да что там! Таким говори – не говори, кричи – не кричи, толку не будет.
Надев кандалы, каждый из смертников (а разве нет?) подходил к запертой двери. Сам подходил и тянул следующего. Стража проверяла, крепко ли сжимают тощие шеи самозащелкивающиеся кольца ошейников, туго ли впечатался в кожу зубчатый металл на запястьях. Не схитрил ли кто, не попытался ли обмануть.
Не хитрил и не обманывал никто. На это у обреченных и смирившихся не осталось ни сил, ни воли. Зато злой ненависти хватило на кое-что иное.
Когда с надсадным лязгом открылась дверь, узники покидали свою тесную камеру, проклиная… Не змеиного графа вовсе, не его магиера, не стражников с алебардами и факелами. А соседа из одиночной клетки справа. Дипольда Гейнского по прозвищу Славный. Его и только его уходящие проклинали за ту роковую подачку, которую сами же и выклянчили. Недобрые прощальные слова звучали негромко, вполголоса, но в царившей вокруг тишине – вполне отчетливо.
Вид скованных людей, окончательно утративших свою волю и полностью подчиненных воле чужой, угнетал неимоверно. Что-то нехорошее шелохнулось в душе гейнского пфальцграфа. Тревожное что-то. Похожее на панику. И недозревшее прозрение. Смутное, неясное. Будто и его тоже уже ведут куда-то на невидимой, не ощущаемой пока цепи.
Громыхнула, закрываясь, дверь узилища.
И факелы больше не светят.
И тишина. Прежняя, гробовая.
И его? Ведут? Куда-то?