Дипольд чувствовал, как с каждой новой смертью наливается, переполняется… чем? Ненавистью? Да. Яростью? Да. Но чем еще? Чем – помимо? Трудно было сейчас разобраться в своих чувствах. Его распирало. Его разрывало. Будто он не здесь, а там, внизу, в стальных пальцах-клещах, над ванной для сбора крови.
Нет, сожаления о сделанном выборе не было. Потому что выбор – верный, правильный. И угрызений совести нет тоже. В этом маркграф просчитался. Конечно, отказавшись написать письмо отцу, Дипольд обрекал несчастных послов на нечеловеческие страдания. Но что бы изменило его согласие? Если помилования все равно не будет. А будет только клетка. А после клетки – мастератория. Рано или поздно, но магилабор-залы послам не избежать. Они все равно погибнут рано или поздно. В не меньших, а, быть может, и в больших мучениях. А раз так, сейчас из их смерти следовало извлечь максимум выгоды.
Чтобы сейчас – не зря все… Чтобы потом… Отомстить чтобы… И за это – тоже…
Дипольд, не поворачивая головы, скосил глаза вправо, влево… Взоры всех присутствующих обращены вниз. Все наблюдают за казнью. Не понять только, куда смотрит из-под своего капюшона магиер. Однако от глаз Лебиуса можно укрыться за грудами недоеденных яств, за кубками и кувшинами. Не самому укрыться, конечно, – укрыть руку. В которой – вилка.
Сзади, за спиной, правда, еще стоит голем. Но будет ли этот механический болван обращать внимание на такие мелочи, как вилка в руке пленника, если сам пленник сидит спокойно и не дергается? А вот сейчас и проверим…
Осторожно, стараясь не звякнуть цепью, Дипольд чуть согнулся над столом и поднес вилку… Не ко рту – к расстегнутому камзолу. И – туда ее, за пазуху. Быстро, незаметно. Небольшой двузубец нырнул куда надо. Дипольд зажал добычу правой подмышкой. Готово! В его положении, с кандалами на руках, сидеть вот так, прижав локти к бокам, вполне естественно. Никто ничего заподозрить не должен. Никто. Ничего. Удержать бы только добычу, чтобы не выпала, не выперла у пояса, стягивающего камзол. И еще… Столь же быстро и осторожно, как он спрятал одну вилку, Дипольд взял со стола другую. Похожую.
Замер в напряженном ожидании.
Вроде бы оберландцы подмены не заметили. И голем за спиной не скрежещет, не тянет руки, не поднимает тревоги.
– Ну, так что, ваша светлость? – к Дипольду повернулся маркграф. – Быть может, довольно?
А?! Что?! Дипольд вздрогнул, не сразу и поняв, о чем речь. Неужто Чернокнижник все-таки видел?!
– Остановить, говорю, казнь?
Ах, это! Пфальцграф глянул вниз. А там – уже четыре разорванных на части и выпотрошенных трупа. По камням, вопреки всем стараниям голема, все же растекалась пролитая мимо ванны кровь. Извилистыми ручейками кровь казненных текла к связанным послам. Живым еще. Толстую темно-синюю броню механического рыцаря тоже густо покрывали красные потеки.
– Я жду вашего ответа, пфальцграф. А вот голем ждать не будет. Он уже получил приказ. Он работает. И, в отличие от обычного палача, не устает.
– У вас в Оберландмарке что же, не осталось уже обычных палачей? – с натугой выдавил Дипольд.
Лишь бы хоть что-то сказать.
Он крепко прижимал вилку под мышкой. Чувствуя холод металла и липкий жир. Не выскользнула бы. Не выпала бы…
– Нет, не осталось, – маркграф улыбнулся странной, непонятной какой-то улыбкой. – А зачем? Голем справляется с этой работой быстрее, надежнее. А его руки способны заменить массу пыточных инструментов.
Да, может быть, и способны, но… Но все равно. Ерунда все это. Наверняка ведь кровавая демонстрация с боевым големом в роли палача и с ванной в качестве эшафота затеяна исключительно ради него, Дипольда Гейнского. Ради письма, которое от него надеются получить. Проклятый Чернокнижник хочет произвести эффект, ошеломить, запугать, сломить, заставить подчиниться…
– Конечно, голем кромсает тела своих жертв не столь аккуратно, как профессиональный палач, – спокойно продолжал маркграф. – И уж тем более в искусстве умерщвления ему никогда не сравниться с мастером Лебиусом. Но не будем строго судить за это боевую машину. Не будем, а, колдун?
Маркграф повернулся к прагсбургскому магиеру.
– Как вам угодно, ваша светлость, – тот поспешно склонил свой капюшон.
– Вот видите, и колдун согласен. Пусть разделку тел голем ведет грубо и не очень качественно. Зато он с лихвой окупает качество количеством.
Количество казненных уже перевалило за полдюжины, когда Альфред Оберландский вновь обратился к Дипольду вкрадчивым голосом искусителя:
– У вас еще есть возможность спасти оставшихся, пфальцграф. Вы не передумали?
Спасти – но какой ценой! Пойти на поводу у маркграфа? Подписать бумагу, подписывать которую пфальцграф не собирался ни при каких условиях?
В этот раз Дипольд не ответил. Только отвел глаза.
Все кончилось с предсмертным хрипом последнего казненного. И что теперь? Что дальше?
Тишина. Пауза. Никто ничего не говорил. Все смотрели. На него смотрели.
Дипольд ждал. Пришло ли его время? Наступил ли его черед? Или еще нет? Несколько томительных секунд неопределенности.