Он ударил снова, но уже в меня. Я успел защититься руками, но удар пришелся такой, что кости аж задрожали.
Это был Линовский. И был он огромным. Облаченный в блестящий европейский доспех, но с непокрытой головой. Черные волосы были распущены, злое лицо выглядело надменным.
— Не нужно было сопротивляться, кошмарница, — проговорил он лежащей у кровати девушки, — ты знаешь, что пока действует эликсир, я управляю сном. Если попытаешься перехватить контроль — умрешь!
— Я знаю, — с трудом проговорила она, — знаю…
— Это сон, — догадался я, отползая от Линовского.
Он топнул тяжелым железным сапогом, пытаясь наступить на меня. Я ловко вывернулся, встал. В руках Линовского появился огромный двуручник.
— Я разрублю тебя надвое! Давно хотел сделать это с человеком!
Я принялся шарить по поясу в поисках проводника.
— Даже не пытайся! Твоя магия тут не работает.
— Не работает, — согласился я, если только она этого не захочет, — бросил взгляд на девушку.
Та, поджав ноги, сидела у кровати, прямо на полу. Ни маски, ни жутких бинтов, ни ножей-когтей, больше не было. Только грусть в глазах на измученном лице. И кровь, что текла из носа.
Линовский шагнул ко мне, занес меч.
Я почувствовал, как меняется сон. Как ко мне возвращаются ореолы.
“Только не умри, прошу, — подумал я, понимая, что это снящая сопротивляется Линовскому, возвращая мне магию в нашем сне, — только не умри.”
— Я разорву тебя на части, — крикнул Линовский, — я твой главный кошмар!
— Кажется, — я сгорбился, — ты не встречал еще настоящих кошмаров.
А потом активировал режим черной споры и личную трансгуманизацию в волка.
«Во сне ты будешь сильнее Орловского».
Эти слова отца Линовский вспомнил первым делом, когда его враг стал меняться. И было это словно бы не во сне, а наяву.
Там, где только что был Орловский/Замятин, возникло нечто другое. Черная субстанция поглотила тело человека и стала другой. Стала принимать иную, новую форму. Форму Зверя.
Могучее тело, черное как смола, вытянутая зубастая, но безглазая морда. Чудовище возвысилось над Линовским даже в его могучих доспехах из сна. А потом оно, черное, как тень зверя, громко упало на четвереньки. По всему телу, от головы до хвоста раскрылись жуткие глаза с красными зрачками.
Линовский подумал, что если бы кошмар имел форму, он выглядел бы именно так.
«Во сне ты будешь сильнее Орловского».
— Ты умрешь, — бросил он взгляд на девушку, — предательская сука!
Кашмарница, это живое оружие, не ответила. Она выглядела слабой и едва поддерживала сон всех троих. Линовский знал, что нужно быстро расправиться с Замятиным, иначе она умрет, а сон прекратится.
Он бросился на Зверя, занес меч над головой. Рубанул, что есть сил. Огромный клинок прожужжал в воздухе, с грохотом ударил в пол, прорубил его, как если бы тот был деревянным, а не каменным. Зверя там уже не было.
Тогда Линовского ударило что-то справа. Огромной массой его прижало к полу.
«Во сне ты будешь сильнее Орловского».
«Нет, не буду, — подумал он, — я слабее. Я чувствую, что этот сон — не моя территория. Что тут царствует он. Зверь. О, Предки! Для кого предназначена эта ловушка?! Для Замятина, или меня?!»
Он навис над ним. Продолговатая хищная морда волка приблизилась так, что Линовский мог почувствовать горячее дыхание зверя. Горячее, как наяву.
«Это точно сон? — подумал Линовский».
— Посмотри мне в глаза, — проговорил Зверь нечеловеческим голосом, и раскрыл глаза. Все глаза, что были на его зверином теле. Миллионы-миллионы глаз.
«Черное небо и звезды на нем», — подумал Линовский, потому что больше не мог говорить от страха.'
Проснувшись, я глубоко вздохнул. Так глубоко, будто давно не дышал. Подскочил. Оглядел все вокруг.
Я лежал у входа в большую комнату, которая развернулась на цокольном этаже «Розы Ветров».
Черт… Что это было? Что за темная сила это была? Темная и опасная. Тот сон… Мне казалось, что я в нем жертва, но потом, та девушка, снящая… Линовский называл ее кашмарницей, вернула мне силы. Даже больше, передала мне контроль над сном. И внутри я воспользовался спорой. Стал хозяином сна. Повелителем.
Потом я встал. Прошел к большой кровати с балдахином. Линовский лежал на полу. Глаза графа были распахнуты. Рот, подбородок и грудь вымазаны белой пеной. В руках он держал пустую колбу, которая могла работать как шприц. В крышке была игла.
Опустившись, я попробовал пульс. Линовский был мертв.
«Он посмотрел мне в глаза,» — вспомнил я собственные слова.
Поднявшись, посмотрел на девушку. Снящая. Вернее, кашмаринца…
— Нет, Лолита, — проговорил я, — ее зовут Лолита.
Худощавая и тщедушная, в грязной, серой футболке и джинсовых шортах она лежала на кровати. Под носом запеклась кровь.
Присев рядом, я тронул и ее пульс. Девушка была жива.
Она была пленницей. И ее заставляли вредить против собственной воли. Это было ясно по ее состоянию: руки в синяках и ранках от иголок, потрескавшиеся губы, бледная кожа. Под глазами синяки.
— Лолита? — позвал я.
