— Вы, слева, — быки. Цедите извинения так, будто хотите плюнуть в рожу. Извинитесь перед лордом — получите плетей и не поймете, почему. А вы, справа, — сопливые овцы. С первого «бее» ясно, что вы себя цените дешевле грязи. Принять ваши извинения — все равно, что взять в руки конский навоз.
Естественно, Салли оказалась среди овечек. Битый час горгулья муштровала детей, пытаясь выжать правильное извинение — вежливое, но с достоинством. У кого выходило хоть что-то похожее, тому позволялось сесть за парту. Салли, конечно, так и осталась у стены.
— Эй, жертва! Проси прощения за то, как ты меня раздражаешь.
— Извините, миссис Гейл, не хотела вас расстроить…
— Бееее. Разве я похожа на пастушку? Тьма сожри, я не нанималась обучать овец!
— Простите, миссис Гейл. Скажите, что я делаю не так?
— Да ты вся не такая, даже выглядишь жалко! Стыдно смотреть на тебя! Думаешь, мне доплачивают за стыд?
— Нет, миссис Гейл. Приношу извинения…
— Фу!
Словом, это был ужасный день. Салли ушла домой в слезах. Всю дорогу молилась: пусть поскорее приедут люди императрицы и прогонят это чудовище!
А хуже всего было то, что Пол не добавил в сочинение ни строчки.
Прошло несколько дней. Не хорошо и не плохо, двояко. Обидчики присмирели и отстали — это хорошо. Горгулья на день приболела, отец Бартлби заменил ее — это целое счастье! А плохо то, что Пол все не давал ответа. Каждый день Салли заглядывала в шухляду. Листок был там, и Пол об этом знал — но не писал ни слова. Чтобы дать ему время, в один день Салли опоздала, а в другой сбежала раньше, оставив его в классе одного. Пол был милым, как и прежде, говорил всякие добрые слова, даже в четверг провел ее до дома. Но сочинение не росло, и Салли охватывал страх. Она поняла: Пол перестал писать как раз в день, когда горгулья назвала меня овцой. Вдруг он во мне разочаровался? Ведь Эмма и Рыжая с Третьей, и даже дуреха Милдред сумели вернуться за парты, а я так и осталась у стены. Все увидели, какая я жалкая… Пол — самый милый парень в классе! Зачем ему такая, как я?..
В душе Салли пробуждалась злоба на горгулью. Все шло бы чудесно, если б та ее не унизила! Вечером того дня, когда миссис Гейл болела, отец Бартлби послал к ней ученицу с письмом. На роль курьера он избрал Салли:
— Ты очень старательная девочка. Отнеси это к миссис Гейл, будь добра.
Горгулья снимала комнату в этом же квартале, так что поручение не составляло труда. Но гнев бурлил в душе Салли, потому она скрылась в подворотне и развернула записку.
«Сударыня, я хочу справиться о вашем здоровье. Если вам чего-нибудь нужно — кровопускания или снадобий, — черкните пару строк, и я окажу полное содействие. Помимо того, хочу напомнить, что на будущей неделе ожидаются ревизоры из министерства. Вы знаете о наших финансовых бедах. Имперская дотация могла бы спасти нас, потому я заклинаю: приложите все силы, дабы произвести выгодное впечатление. Когда ощутите себя лучше, не угодно ли будет зайти ко мне на чай и обсудить линию поведения, которой нам стоит придерживаться?»
Салли закипела, когда это прочла. Отец Бартлби буквально упрашивал — умолял! — горгулью вести себя по-человечески. Вот вам снадобья, вот лекарь — только пожалуйста, один денечек сыграйте доброту. Святые ж боги!..
Захотелось смять и выкинуть записку, но Салли не рискнула. Зато моросил дождь, и она с удовольствием постояла под каплями, пока чернила на листке не расплылись. Потом бросила мокрую дрянь на крыльцо, постучала в дверь и убежала. Притаилась за деревом в сторонке. Отперла не квартирная хозяйка, а сама миссис Гейл. Выглядела она неважно… хотя, сказать по правде, ее видом всегда можно отпугивать ворон. С трудом наклонилась, опершись на трость, подобрала листок, долго всматривалась в растекшиеся буквы. Кажется, смогла прочесть… А потом сделала именно то, чего хотела и Салли: скомкав листок, зашвырнула в кусты.
Когда шел дождь, отец пил гораздо больше. Говорил: оторванная рука болит так, что хоть вой… В четверг он выбрал остатки запасов, полночи пел — гордо и жалобно одновременно: «Во имя герцога взводи — и бей! Ради Альмеры взводи — и бей! На счет раз… на счет два…» А в пятницу после уроков послал Салли за косухой.
— Доча, прости меня, ну прости… Сходи к кровопийце, а то совсем невмоготу…
Крайне редко папенька просил у нее прощения, но тут даже его пробрал стыд. Во-первых, нигде в Альмере девчонкам ее возраста не дозволено покупать крепкие напитки. Если констебль увидит ее с бутылкой косухи, то не оберешься проблем. А во-вторых, лупил дождь.
Салли закуталась в плащик, натянула пониже капюшон и побрела к кровопийце — то бишь, к Мейсу в винный погреб. Пришла мокрая, как мышь. Благо, тут горел огонь, было тепло и дымно. Несколько пьянчуг хлебали по углам — впрочем, им хватило трезвости мысли, чтобы удивиться появлению девчонки:
— Ого, какая куколка! Детка не промах!..
За стойкой стоял сам Мейс. Она развязала кошель и протянула пару монет.
— Салли, тебе как всегда?
