«Чтобы настроить инструмент, нужно взять камертон, который издаёт звук «ля» первой октавы. Этому звуку соответствует звук первой (самой тонкой) струны гитары, прижатой на седьмом ладу; тогда открытая (неприжатая) она даст звук «ре». Вторая струна, прижатая на третьем ладу, должна звучать, как первая открытая…»
Я хотел ударить по клавишам, но отец из своей комнаты крикнул голосом гипнотизёра:
— Выходи!
— Конечно, выйду, только подождите три минуты, — сказал я, открывая дверь.
— Почему три минуты? — спросил Маслов.
Мне не хотелось при одноклассниках заниматься не подчиняющейся мне музыкой.
— Потому что я сейчас должен натирать три минуты полы, — ответил я.
Так как и дома и в классе знали, что спорить со мной бесполезно, то никто, даже отец, не возразил мне ни слова. А я вернулся в свою комнату, надел на ноги две щётки, включил магнитофон с плёнкой и заскользил по полу. Повторяя за певцом слова песни, я выделывал всякие танцевальные движения под видом натирания пола. Сгрудившиеся у двери ребята смотрели на меня и бросали всякие реплики.
— А Иванов не натирает, а, по-моему, танцует.
— И поёт…
— Сорвал урок пения и поёт!
— Голованова и Гранина, запишите это тоже в симптомы: вдруг запел и затанцевал.
Три минуты прошло. Усилив немного эмоциональную сторону своей природы с помощью танца, я снял с ног щётки, выключил магнитофон и в сопровождении ребят из нашего класса прошёл в папину комнату.
Мне было очень неприятно, что сначала никто не решался начать разговор. Трусы ничтожные. Ченеземпры! Сидят на стульях хором! Мнутся! Ну, кто самый смелый? Начинай! Я думал, что первым по злобе начнёт, конечно, Маслов! Но первой говорить неожиданно для меня начала Голованова.
— Евгений Александрович, — сказала она, — я скажу сразу вам без всяких предисловий и дипломатии. Может, это не совсем дипломатично и даже жестоко, и даже безжалостно… Вы ведь отец Иванова… Раньше мы думали, что у Юрия просто сложный характер. Потом мы думали, что ваш сын Юрий… В общем, у нас было несколько версий… Целый месяц думали, обсуждали… У нас вот и протокол есть… Слушали… «О Юрии Иванове»… Постановили… последнюю версию считать правдоподобной. Единогласно!.. То есть почти единогласно… Двое воздержались… А один человек против… Ваня Зайцев против… Зайцев против последней версии и против предпоследней версии. Зайцев, встань!
Зайцев встал и сказал:
— Последняя версия — это вообще бред, а предпоследняя — это бред сумасшедшего. Предпоследняя — это с больной головы на здоровую.
— Да мы и сами, — сказала Вера Гранина, — от предпоследней версии отказались. Я вам просто хочу рассказать, как мы дошли до предпоследней. Говорить неудобно, но я скажу. Мы сидели и думали про диагноз… Вы нас, конечно, извините за диагноз… У нас я и Люда, мы с медицинским уклоном, мы говорим, в общем… Люда, говори, что ты говорила…
— Я скажу вам прямо, как будущий врач, — сказала Люда Голованова. — Я давно наблюдала за вашим сыном с научной точки зрения. Я даже «Историю болезни Ю. Иванова» завела для практики, конечно… Вот симптомы…
— Так, — сказал отец, — и какой же диагноз?
А Люда продолжала:
— …записаны. Вот раздражение эндогенного и реактивного характера, плюс неожиданные разрешения аффектов, плюс бормотание и выкрикивание отдельных несуществующих ни на каком языке слов, вроде: «пураближ», «ченеземпр», «чедоземпр» и так далее и тому подобное, в итоге получился… чок…
— Какой чок? — переспросил отец.
— Ну, что он чокнутый… извините, конечно… а по-научному… псих…
— С приветом, в общем! — сказал кто-то из ребят за моей спиной.
— А вы в детстве не болели нервными болезнями? — спросила Вера моего отца.
— Нет, — сказал отец, печально глядя на меня.
— А ваш Юрий не болел?
— При мне не болел, — сказал отец, — но я часто и надолго уезжал в командировки… Я фининспектор… Может, он без меня болел?
— Иванов, — спросила меня Люда Голованова, — ты в детстве не болел детскими болезнями?
— Я никогда ничем не болел, — сказал я.
— Это тоже симптом, — сказала Голованова. — Они всегда говорят, что они вполне здоровы…
— Кто они? — спросил отец Голованову.
— Ну они… — ответила Голованова.
— А я с этим диагнозом был тогда не согласен! — сказал вдруг Зайцев. — И сейчас тоже. По-моему, Иванов никакой не псих, а обыкновенный, рядовой гений… Он мне хоть и враг, я всё равно так про него скажу: он со мной три раза дрался…
— Четыре, — поправил я Зайцева.
— Четыре, — согласился Зайцев. — Три раза из-за того, что я прикоснулся к его портфелю, и один раз — из-за книги — я хотел посмотреть картинки в книге «Кукла госпожи Барк»… И всё-таки мне кажется, что Иванов — это самобытная и даже выдающаяся железная личность, просто незаурядный тип…
— Именно тип! — крикнула Гранина.
«А этот Зайцев в людях разбирается!.. — подумал я. — Не то что другие».
