— Нет, это просто невозможно, — сказал я вслух, — все как будто сговорились срывать посекундное расписание и планирование моей жизни. Теперь я буду планировать свою жизнь не загодя, а погодя: то есть сначала что-нибудь сделаю, а потом запишу в бортжурнал.
Вот сейчас вообще-то надо спать, и я уже спал бы, если бы мой отец не устроил мне эту сцену, а теперь надо послушать ленту магнитофона, на которой записана моя так называемая беседа с отцом; ещё и воспоминания о себе надо записать шифрованным текстом. Хорошо бы попросить отца подписать текст сегодняшней сцены и удостоверить, что всё так в точности и было. Но ведь текст будет зашифрован, и, взглянув на мой шифр, отец, наверное, взорвётся: «Что ты мне подсовываешь какую-то китайскую грамоту!..» — и так далее и тому подобное. Ладно, обойдёмся без подписи. Тем более, что весь разговор записан на магнитофон.
Вот, не даст соврать магнитофонная плёнка, товарищи потомки! Я перекрутил плёнку и нажал на клавишу проигрывателя, но звука никакого не было. Значит, где-то что-то не сработало. Неужели пропало столько времени даром? Может, попросить отца устроить мне эту сцену ещё раз — специально для потомков? Они же могут не поверить, что мне приходилось жить, учиться, работать и готовиться в такой нечеловеческой обстановке при полном взаимном непонимании. Я прислушивался. Отец ещё не спал. За стеной отчётливо продолжал звучать его голос:
— «Представьте себе хотя бы молодого самоуверенного врача. У него и мысли не появится, что поставленный диагноз неплохо бы перепроверить, посоветовавшись с опытными коллегами. В результате неверно определена болезнь, неверно назначено лечение… А разве приятны самоуверенные люди в общении? Жить, работать рядом с ними?..»
«Интересно, к чему это папа вдруг заговорил о врачах», — подумал я.
Снова приготовил магнитофон к записи, проверил его:
— Раз-два-три! Раз-два-три! Даётся проба! Даётся проба!
Прослушал звук — всё было в порядке. Я вышел в столовую…
В столовой отец действительно читал маме какой-то журнал:
— «С ними трудно. Они всегда всё знают, неспособны к самокритике, не терпят возражений, обрывают собеседника на полуслове. И никогда не заметят, что обидели, унизили товарища. Если самоуверенность и приводит иногда к успеху, то он, как правило, случаен, под ним нет твёрдой основы. Так что не стоит им завидовать».
Не дожидаясь, когда отец закончит читать, я сказал:
— Папа, надо повторить!
— Что повторить? — удивился он.
— Сцену, — пояснил я.
— Какую сцену?
— Надо повторить ещё раз сцену, которую ты здесь мне устроил, — сказал я.
— Какую сцену? — переспросил отец, вытаращив глаза. — Что ты называешь сценой?
— То, что… мы недавно разыграли здесь в столовой, — объяснил я. — Да, называю это сценой, и её надо повторить слово в слово.
— Как повторить? — удивился отец ещё больше. — Почему повторить?
— Понимаешь, магнитофонная плёнка не записала. Я сейчас восстановлю все наши реплики и мы повторим всё сначала.
Я сел за стол и стал, как всегда, делать три дела сразу (писал, разговаривал с отцом, левой рукой сжимал теннисный мяч). Я писал, восстанавливая слово за словом всё, о чём мы говорили за столом.
Я вообще-то могу писать одновременно левой и правой рукой, причём разный по смыслу текст, но если бы я это стал делать, то привёл, бы отца окончательно в шоковое состояние. Поэтому я писал скоро, но нормально — только правой рукой.
Быстро восстановив текст нашего разговора, я протянул его отцу и сказал:
— Здесь всё, что ты мне говорил, только перед записью на плёнку, надо над ролью отца хорошенько поработать.
— Над какой ролью? Какого отца? Перед какой записью? — ничего не понял отец.
— Объясняю, — терпеливо произнёс я, — ты, папа, только вложи в свои слова побольше ярости и говори почётче… и вообще конфликтуй, — посоветовал я ему, — по-серьёзному.
— Как? — вскричал отец, до которого только сейчас и дошло, что я буду записывать состоявшийся наш разговор на магнитофон. — Меня в моём собственном доме мой собственный сын будет записывать на магнитофон, да ещё при этом будет режиссировать и называть мои слова репликами и указывать мне, что мне говорить и даже как мне говорить?! Сегодня меня записывают на магнитофон, а завтра… — на слове «завтра» отец чуть не задохнулся, — а завтра меня, может быть, будут ещё и снимать на киноплёнку?!
