Николь достала из сумочки сигареты и неумело закурила. Дым попал в глаза, она зажмурилась и одновременно почувствовала легкий укол в икре левой ноги. Она прихлопнула по ноге ладонью, убивая несуществующего комара, и снрва затянулась сигаретой.
Счастливой! Том оказался вовсе не тем, за кого себя выдавал. Его любовь к Николь постепенно, но очень быстро перешла в…
Во что?
«Ты, маленькая сучка, не знаешь, что я по утрам ем вареные яйца, а не глазунью?»
«Почему он стал таким?» — мысленно вскричала Николь. Из сдержанного, может быть, недалекого, но неглупого парня превратился в циничного и жестокого идиота! Что за метаморфозы? И если Том не любит ее, то почему не выгоняет?
«Иди сюда, детка, брось свои учебники! Я плачу за них не для того, чтобы они сожрали тебя, а для того, чтобы мне доставляла удовольствие умная девочка»…
Может быть… она ему все еще нравится? Николь вспомнила их последние «ночи вдвоем» и снова заплакала.
«Послушай, сучка, я понял, что ты не хочешь делать то, что я тебе говорю. Тогда жди. После командировки я поговорю с тобой по-другому!»
Николь всплеснула руками. Да разве она не готова сделать для Тома все на свете? Для ее Тома — такого, каким он был раньше!
Она остановилась перед поворотом на свою улицу и опустила голову. Она не хочет идти домой. Она боится идти… «Что с ним случилось? — снова и снова спрашивала она себя. — В чем она виновата?»
«Он психопатичный придурок. Садист, — вдруг прозвучал в голове спокойный, но полный скрытой силы голос. — Ты просто не имела дела с такими жлобами. Поэтому и задаешь глупые вопросы». Николь удивилась неожиданной консультации, но тут же забыла обо всем: она повернула за угол и оказалась под окнами квартиры Тома.
Бросить все, забрать свои вещи и уйти в студгородок?
Но она не сможет прожить на стипендию… Но Том не отпустит ее… Но ей страшно сказать ему об этом….
«Если ты задумаешь от меня бежать, я найду тебя в сраном общежитском домишке и расшибу об стенку твои маленькие глупые мозги!»
Она приближалась к двери подъезда. И по мере того, как расстояние между ней и Томом сокращалось, слезы на щеках высыхали, а обычная терпеливая пассивность властно завладевала всем ее существом.
Что он придумал на этот раз?
Она тихо подошла к двери и сжала в ладони изящно изогнутую рельефную скобу подъездной двери…
И вдруг с ней что-то произошло. В голове раздалось легкое шуршание, как будто в калейдоскопе пересыпались в новый рисунок мозаичные стеклышки. Николь почуствовала, как с необратимой силой ее восприятие мира мгновенно изменяется. Это чувство отдалось в груди легкой тревогой.
А потом тревога прошла.
Она крепче сжала ручку двери. Внутри колыхнулась незнакомая — какая-то бесшабашная, дерзкая, шальная — радость. «Кастет, мать твою! И как в руку ложится — как родной!» — возник в голове уже знакомый голос, полный скрытой силы. Николь сначала отметила это, но в следующее мгновение уже не смогла отделить внутреннего собеседника от своего «я».
Это была ее мысль. И ее радость.
Она неохотно убрала руку со скобы. «Так, — сказала она себе. — Соваться к этому придурку с голыми руками глупо. Потому что неизвестно, в каком он виде. Да и вообще, в каком бы ни был — надо дать ему в морду. Для начала… А там посмотрим».
Она совершенно несвойственным ей движением почесала пятерней в затылке, потом лихо развернулась на каблучках и решительно зашагала по направлению к негритянскому кварталу.
Профессор Поплавский ворвался в пустующее помещение кафедры электротехники и изо всех сил закричал тонким голосом:
— Ирэн! Ирэн! Где вы? Идите ко мне как можно скорее! Помогите!
Из дверей лаборатории выскочила полненькая девушка в белом халате и, взглянув на профессора, охнула и превратилась в недвижимую статую. Пустое жестяное ведро выпало из рук и с грохотом покатилось по полу.
Профессор умолк, дергано повзбивал остатки седых волос на почти лысой голове, оглядел свой костюм и спросил:
— Что? Так плохо?
Лаборантка Ирэн сморгнула и, еще не в состоянии двигаться, только с трудом разлепила губы:
— Ну…
— Дайте зеркало!
Ирэн спиной вперед впала в полутемное помещение лаборатории и через секунду появилась с небольшим настенным зеркалом в руках. Лицо ее ничего не выражало, но было видно, что теперь она готова закатиться от смеха. Профессор погляделся в зеркало и схватился за голову.
— Негр! Негр! — закричал он.
Девушка не удержалась и прыснула, зеркало покачнулось. Действительно, Поплавский был сейчас похож именно на негра. Или на кочегара доисторического паровоза. Каждая пора его худощавого лица и журавлиной морщинистой шеи вобрала в себя частичку угольной пыли. На абсолютно черном лице очень живо смотрелись белки расширенных от негодования глаз и узкая красная полоска губ.
Сорочка, галстук и пиджак являли собой столь же печальное зрелище, что и физиономия профессора.
— Ну что за безобразие! Какой нонсенс!
Это были самые сильные выражения, которые профессор Поплавский употреблял когда-бы то ни было в жизни. И это свидетельствовало о том, что он выведен из себя.
Лаборантка Ирэн перестала смеяться и сочувственно спросила:
